WWW.PDF.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Разные материалы
 

«УДК 82 Вестник СПбГУ. Сер. 9. 2011. Вып. 1 А. В. Якунин КОНФЛИКТ ДУХОВНОГО И ТЕЛЕСНОГО НАЧАЛ В ОБРАЗНОЙ КОМПОЗИЦИИ ПОЭТИЧЕСКИХ ТЕКСТОВ Н. С. ГУМИЛЕВА Содержательный ...»

УДК 82 Вестник СПбГУ. Сер. 9. 2011. Вып. 1

А. В. Якунин

КОНФЛИКТ ДУХОВНОГО И ТЕЛЕСНОГО НАЧАЛ

В ОБРАЗНОЙ КОМПОЗИЦИИ ПОЭТИЧЕСКИХ ТЕКСТОВ Н. С. ГУМИЛЕВА

Содержательный потенциал выразительного мира художественного произведения

относительно недавно в литературоведении стал объектом осознанного теоретического исследования. Между тем важность данного аспекта художественной структуры для убедительного анализа и адекватной интерпретации произведения бесспорна, а в случае с произведением лирическим — принципиальна.

Художественная задача лирики  — максимально полно и  достоверно выразить духовно-психологическое переживание на языке искусства.

Это выдвигает на первый план эмоциональную, экспрессивно значимую составляющую в структуре лирического образа, акцентирует значение тонких, неуловимых нюансов в  восприятии лирического содержания на тех уровнях художественной структуры, анализ которых особенно сложен:

в интонации и символике произведения. Именно здесь проявляются те выразительные возможности лирического текста, которые во многом определяют своеобразие его композиции, придают ему содержательную глубину и ассоциативную перспективу [1].

Лирическая рефлексия, стихийная и непроизвольная по своей природе, в собственном эстетическом отражении вступает в противоречие с возможностями художественной коммуникации. Живое непосредственное чувство сталкивается с дискретной природой поэтического языка и  пытается преодолеть его: в  своем желании вернуть континуальный характер речевой форме поэтического образа эмоциональная экспрессия стремится к воплощению на всех уровнях композиции лирического текста, что сближает поэтический текст с музыкальным произведением.


Лирическая стихия в значительной степени организована ведущими началами композиции музыкальной  — принципами контрапункта, вариативности и  симметрии, действующими на  всех уровнях поэтического текста (фонетическом, лексическом, синтаксическом и  интонационном) [2]. Поэтому анализ функционирования данных принципов в тексте позволяет глубже понять особенности лирической композиции поэтического произведения, ведет к постижению сущности его системной организации, взаимосвязи его компонентов. Одной из форм реализации принципа контрапункта в  лирическом произведении является центральный конфликт, который получает свое выражение в  лирическом сюжете и  становится одним из факторов внутренней динамики произведения. В своем развитии этот конфликт не только опирается на глубину поэтического символа, на мелодические возможности интонации и поэтики ассоциаций, но и во многом их определяет.

Объектом нашего внимания станет один из примеров реализации подобного конфликта в  творчестве Н. С. Гумилева, а  конкретно  — антиномия духовного и  телесного начал в композиции его поэтических текстов. Как свидетельствует анализ, категориальная оппозиция «духа» и  «тела» в  лирическом мироощущении поэта имеет принципиальное значение для понимания образно-тематической модели многих его стихотворений. В частности, становится очевидна связь этого противостояния с ведущим мотивным контрапунктом в лирике Н. С. Гумилева, основу которого составляет конфликт небесного © А. В. Якунин, 2011 (эфемерного, духовного) и земного (вещественного). Изучая творческую эволюцию поэта, мы можем наблюдать развитие данного конфликта во взаимодействии образов пространства, времени и  мифопоэтических универсалий (божественное и  демоническое, свет и предвечная тьма, стихия и сознание, дух и тело).

Не вызывает сомнений, что субстанциональная модель мироздания в  поэзии Н. С. Гумилева опирается на  совокупность мифологических рецепций, восходящих к библейской истории и космологии. Данный факт был неоднократно отмечен и признан большинством исследователей. Действительно, поэтический мир Н. С. Гумилева изначально расколот и  дуалистичен, пронизан противоречиями и  дисгармонией, в которых важное содержательное значение имеет ортодоксальное религиозно-философское миропонимание (осознание несовершенства и бренности человеческого тела, порыв к  небесам как вместилищу высшей истины). Но  противостояние духа и  тела, земного и небесного, божественного и демонического обнаруживает сложную, противоречивую диалектику в мотивной системе поэтических циклов: небеса (обитель высшего духовного начала) нередко представлены как средоточие подлинно сатанинских сил, сфера же земного, «телесного» существования — как осужденный на проклятие и страдание мир, обитель праха и боли. Трагическое бессилие человека не исчерпывается бренностью и обреченностью его телесной природы: сам божественный свет как фактор и  цель духовного восхождения лирического героя неизбежно оборачивается собственной противоположностью.

Поэтический универсум Н. С. Гумилева  — это прежде всего мир обмана и  страданий: смерть в нем прячется под маской жизни, за которой проглядывает всепоглощающая пустота, а высший суд вершится узурпатором божественной власти. Человеческое племя в ужасе и тоске движется по неведомому для него пути к разочарованию и смерти под ударами бичей боли и  темных страстей.

В  стихотворении «Театр» жизнь  не  более чем «праздник в театре Господа Бога», дьявольское «представленье», вверенное «глухому титану» — боли, хлещущей кровавой плетью всех утомленных бессмысленной игрой:

Все мы, святые и воры, Из алтаря и острога, Все мы — смешные актеры В театре Господа Бога.

Бог восседает на троне, Смотрит, смеясь, на подмостки, Звезды на пышном хитоне — Позолоченные блестки...

Перманентное движение жизни в онтологии Гумилева приобретает отчетливо дьявольскую природу: в стихотворении «Лесной пожар» представлена кошмарная картина природной катастрофы, значение которой поднимается до статуса философского символа.

Горькой иронией пронизан символ жизни и в стихотворении «Жизнь»: при всем многообразии жизненных ситуаций и путей неизменным в них остается одно — логика абсурда и вселенское равнодушие к судьбам смертных:

С тусклым взором, с мертвым сердцем в море броситься со скалы, В час, когда, как знамя, в небе дымно-розовая заря, Иль в темнице стать свободным, как свободны одни орлы, Иль найти покой нежданный в дымной хижине дикаря!

Да, я понял. Символ жизни — не поэт, что творит слова, И не воин с твердым сердцем, не работник, ведущий плуг, — С иронической усмешкой царь-ребенок на шкуре льва, Забывающий игрушки между белых усталых рук.

Ни одно из привычных воплощений смысла жизни (творчество во славу красоты, героическая деятельность и достижения) на самом деле не является ее адекватным содержанием: финальный образ уставшего пресыщенного ребенка-рока как нельзя лучше персонифицирует глубинный трагизм бессмысленной «игры» человеческого существования. Миру принципиально отказано в любой логике, даже в логике вселенского зла;

лишь игра-каприз, нелепая случайность и парадокс в какой-то мере выступают гарантами сохранения призрачного (пусть даже абсурдного) вселенского порядка. В изображении бесконечного насилия и абсурда проявляется одна из фундаментальных категорий поэтической онтологии Н. С. Гумилева — идея пустоты как экзистенциальное понимание сущности жизни. И выразительная структура сборников поэта представляет достаточно свидетельств ужаса перед этой пустотой.

Своей кульминации мотив экзистенциальной пустоты и  бессмыслицы достигает в стихотворении «Я верил, я думал...»: прозрение сокровенного смысла бытия оборачивается пронзительным переживанием обреченности смертной доли, тщетности усилий искусства и познания перед лицом беспощадной бесконечности.

Интонация внезапного озарения, придающая поэтическому откровению характер шокирующей истины, создается с помощью анафорического повтора-утверждения:

–  –  –

Инерция повседневного существования внезапно прерывается осознанием настоящего момента как мига перед сошествием в бездну, как непрерывного пребывания в пограничной онтологической ситуации. Мир Н. С. Гумилева изначально насыщен смертью, над всем существующим нависла угроза уничтожения, даже над повелителем образов и смыслов, творцом и прозревающим тайны пророком — поэтом.

В стихотворении «В библиотеке» субстанциональная природа зла обнаруживает себя в парадоксальной диалектике человеческой мысли, постигающей «уроки» сокрытой на  «пожелтевших страницах» запретной памяти.





Лирическая ситуация стихотворения восходит к  сюжету поэтического этюда А. С. Пушкина «Цветок», в  котором случайная встреча с забытым на страницах книги цветком становится импульсом к просветляющей работе памяти и воображения, не менее глубокой и содержательной, чем книжная мудрость. Волшебная сила «странной мечты», наполнившей душу лирического героя, магической властью вдохновения превращает ассоциативное пространство памяти в творческую лабораторию души, где оживают впечатления из жизненного опыта самого поэта. В произведении Н. С. Гумилева мы сталкиваемся с принципиально иной интерпретацией ситуации. В нем нет и намека на светлую, катарсическую интонацию пушкинского шедевра, перед нами — таинственная дьявольская сила темной страсти, соседствующая с тяжким преступлением и холодной жестокостью, которая обнажает противоречивую природу самой жизни. Неутомимая в  познании мысль, ясная и  одновременно наркотически хмельная, открывает среди «шагреневых переплетов» ужасную летопись красоты и  порока. Кровь пятнает страницы книг, сумрак навевает ужасные вещие грезы, засохший «дар любви» — цветок — навеки запечатлел судорогу предсмертной агонии.

Чтение тождественно углублению в  запретную тайну, познание становится болью сопереживания чужому падению, сопричастность которому обнажает парадоксальную природу жизненного зла. Страдания и триумф, восторг и жестокость, святость «сердечного дара» и преступление образуют сложный контрапункт вокруг ведущего образа стихотворения — образа книги-преступления, книги-гробницы, свидетеля кровопролития и хранителя дьявольских тайн.

Однако поэтическое сознание Н. С. Гумилева стремится к  преодолению кризиса, к прорыву за пределы онтологической безысходности в царство гармонии и сверхличностных сил — в экстаз творческого процесса, в катарсис личного религиозного чувства и  одухотворенной любви. Сознательная установка на  преодоление изначальной двойственности мира, поиск запретной гармонии накладывают отпечаток на  образное содержание лирики Н. С. Гумилева, определяют ее  самобытность в  решении лирической ситуации, в диалектике переживаний героя, в парадоксальности образа. В ряде текстов лирическая ситуация, прежде заданная в координатах земной конкретности, поднимается на уровень символического обобщения, приобретая отвлеченный, глубоко философский характер. В  стихотворении «Андрогин» известная мифологема представлена как своеобразная мистерия обретения первоначальной целостности и  сверхчеловеческой гармонии. Комплекс значений и ассоциаций, содержащихся в мифологическом сюжете о происхождении Андрогина, является ключевым для понимания диалектики духовного и телесного в сборниках Н. С. Гумилева. Именно он и образует ассоциативно-семантическое ядро, своеобразную «генную программу» поэтической рефлексии Н. С. Гумилева, ориентированной на  творческий поиск целостности, синтеза и  гармонии в  рамках собственной художественной онтологии. Синтез несоединимого (мужского и женского, божественного и материального начал) в  художественном преломлении позволяет обрести могущество в  акте воссоединения полярностей, преодолеть ограниченность человеческой природы, раскрыть ее  творческий потенциал и  подняться над извечными противоречиями земного бытия. Характерно, что при этом в  классическом мифе Андрогин способен вступить в  творческую конкуренцию с  божеством, узурпировавшим приоритетное право творения, за что и будет наказан. Вызов Демиургу возможен за счет обладания тайным знанием (гнозисом) — знанием тайного имени бога (тождественного первослову — Логосу) и властью дарования имен сотворенным объектам феноменального мира. В рамках мифологической модели мира гнозис тождественен своеобразной технологии сотворения космоса из предвечного хаоса, за обладание которой и наказан Андрогин. В стихотворном тексте мы встречаем весь семантический спектр мифологемы, воплощенный в чувственно-огненной мистерии: здесь и акт именования, и восхождение-паломничество (обретение «отчизны» «пилигримом»), и  рождение из  пламени, и пламя экстатического безумия. Обращение к известной мифологеме преображает сугубо земную, чувственную ситуацию в форму сакральной жреческой литургии, в аскетически-отрешенное действо. В единый семантический комплекс сведены мотивы огненного возрождения («как феникс из пламени») и рождения сокровенного Имени в экстатическом дионисийском бреду «безумного ложа». В тексте возникает образ великого Бога-Существа, «светлого и странного», рождение которого обусловлено добровольным жертвоприношением влюбленных: перед нами ситуация символической смерти, в процессе которой посвящаемые в  таинство обретают второе рождение («Я вижу, ты  медлишь, смущаешься... Что же?! / Пусть двое погибнут, чтоб ожил один, / Чтоб странный и  светлый с  безумного ложа, /  Как феникс из  пламени, встал Андрогин...»). Здесь наблюдаются не только стремление подчеркнуть иррациональную, стихийно-чувственную природу земной любви, но и попытка увидеть в стихии и безумии высокую одухотворенность, сакральную тайну и оправдание самопожертвованию.

Для нас принципиально важен диалектический характер лирической ситуации, обусловленный сублимацией в акте добровольной жертвы телесно-чувственной природы в спиритуалистическую. Страсть, боль, безумие в миг запредельной аффектации призваны осуществить запретную мечту о  воссоединении противоположностей. Интерпретация же  ситуации в  сугубо земном, профанированном плане воспринимается как святотатство и антимистерия, подменяющие литургический смысл высокого обряда «оскорбительно-жгучим бичом» наслаждения. Только сакральное, одухотворенное безумие ведет к обретению нового онтологического статуса в преображающем пламени посвящения.

Стремление к  гармонии обусловливает сложную диалектику небесного и  демонического, духовного и плотского в структуре образа, выражающую «тоску по целостному бытию» личности и гармоническому мироощущению. Наблюдается синтез несоединимого  — высокая гармония заключается в  парадоксальном объединении духовного и плотского, небесного и земного, божественного и демонического на качественно новом уровне. В результате «высшего синтеза жизни» харизматическая сила поэта возвышает его до статуса пророка, суггестивный потенциал поэтического слова обретает божественную мощь, образ освобождается от оков времени и пространства. Преодоление противоречивого восприятия мира, выход за пределы магистрального конфликта становятся ведущим фактором внутреннего драматизма лирики Н. С. Гумилева.

Литература

1. Ларин Б. А. О  разновидностях художественной речи. Семантические этюды //  Ларин Б. А. Эстетика слова и язык писателя. Л., 1974. С. 27–53.

2. Налимов В. В. Вероятностная модель языка: о соотношении естественных и искусственных языков. М., 1979. 303 с.

–  –  –





Похожие работы:

«УДК 82(1-87) ББК 84(7США) А 28 Cat Adams BLOOD SONG Copyright © Cat Adams, 2010 В оформлении переплета использован рисунок В. Коробейникова Адамс К. А 28 Песнь крови / Кэт Адамс ; [пер. с англ. Н. А. Сосновской]. — М. : Эксмо, 201...»

«95-летию со дня рождения Геннадия Николаевича Хлебникова посвящается Выпуск 1 МУК «Городская централизованная библиотека» Филиал № 6 95-летию со дня рождения Геннадия Николаевича Хлебн...»

«JEAN BAUDRILLARD MOTS DE PASS D’UN FRAGMENT L’AUTRE FAYARD ALBIN MICHEL ЖАН БОДРИЙЯР ПАРОЛИ ОТ ФРАГМЕНТА К ФРАГМЕНТУ У-ФАКТОРИЯ ЕКАТЕРИНБУРГ • 2006 «Mots de pass» de Jean Baudrilla...»

«Статья из блога «Родная тропинка» http://rodnaya-tropinka.ru Развитие ребенка в раннем возрасте. Ориентировочные показатели. Дорогие мамы, папы, бабушки, дедушки. В этой статье я хочу Вам рассказать об ориентировочных показателях развития детей раннего возраста, то есть детей от рождения до трех лет. Ко мне часто обращаются с во...»

«2,2.3. О к к а з и о н а л и з м ы к а к средство создания художественной образности Мы живы острым и мгновенным.Наш избалованный каприз: Быть ледяным, но вдохновенным, И что ни слово, то сюрприз. И, Северянин Твор...»

«Захар Прилепин Захар Прилепин ЛЕТУЧИЕ БУРЛАКИ Издательство АСТ Москва УДК 821.161.1-31 ББК 84(2Рос=Рус)6-44 П76 Оформление переплёта — Андрей Ферез Прилепин, Захар. П76 Летучие бурлаки / Захар Прилепин. — Москва : Издательство АСТ : Редакци...»

«ГОЛОСА «Голоса» – это рубрика, где у авторов есть возможность высказать свою, не столько научную, сколько гражданскую точку зрения. Конечно, теоретическая позиция (это особенно значимо для феминистской критики) может быть и часто является гражданским актом. Тем...»








 
2017 www.pdf.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - разные матриалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.