WWW.PDF.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Разные материалы
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 |

«.Горит и не сгорает Еврейская библиотека Объединенной Еврейской общины Украины Москва - Киев.Горит и не сгорает Книга Ицхака Когана, раввина синагоги на Большой Бронной ...»

-- [ Страница 1 ] --

Ицхак Коган

...Горит

и не сгорает

Еврейская библиотека

Объединенной Еврейской общины Украины

Москва - Киев

...Горит и не сгорает

Книга Ицхака Когана, раввина синагоги на Большой Бронной в Москве, — яркая, увлекательная мемуарная повесть о

человеке, с юных лет живущем чаяниями и идеалами еврейского народа. Читая эти страницы, не перестаешь удивляться, как на долю одного человека, пусть и безусловного

лидера, могло выпасть столько драматических событий,

многие из которых стали знаковыми не только в жизни раввина Когана, но и в судьбе стран и народов в середине прошлого — начале нынешнего столетий. Книга предназначена широкому кругу читателей, неравнодушных к национальной истории — своей и своих соотечественников.

Эта книга издана в серии «Еврейская библиотека Объединенной Еврейской общины Украины»

И явился ему ангел Г-сподень в пламени огня из средины куста терновника.

И увидел он, вот терновник горит огнем, но не сгорает.

(Шмот: 3, 2) Идея этой книги принадлежит VII Любавичскому Ребе Менахему Мендлу Шнеерсону.

На аудиенции в 1986 году, сразу после выезда нашей семьи из Советского Союза, он сказал, что обязательно нужно написать книгу о том, как складывалась еврейская жизнь в СССР. Ребе высказал эту мысль, обращаясь ко мне. А обратившись к моей жене Софе, добавил: «Вы должны ему в этом помочь». Софа уже покинула этот мир. Но я должен VII Любавичский Ребе Менахем Мендл Шнеерсон выполнить наказ Любавичского Ребе. Я хочу рассказать о событиях, свидетелем и непосредственным участником которых меня сделала жизнь.



Глава первая. Ученик Глава первая Ученик У меня весьма неполная информация о родословной. Достоверные сведения о моих предках сохранились только начиная с дедушек и бабушек. Тем не менее мне точно известно, что я коэн1. Коэном был мой дедушка, а отец очень дорожил своей принадлежностью к древнему священническому роду.

Дедушка со стороны папы работал в Витебске балаголой, т.е. извозчиком. Его звали Ицхак.

В то время самые сильные евреи объединялись в два цеховых сообщества: извозчиков-балагол и мясников-кацевим. Благодаря их физической силе и цеховой солидарности в городе не было погромов. В начале XX века такие попытки, конечно, случались, но все они были отбиты, в результате незадачливым погромщикам пришлось затихнуть.

Обычно членство в гильдии передавалось по наследству, оно предполагало солидный статус и постоянный заработок. Чтобы стать членом сообщества, молодой человек долГлава первая. Ученик жен был продемонстрировать незаурядную силу — принести на плечах лошадь или вытащить застрявшую телегу, которую лошадь вытащить не смогла. Это у балагол. А у мясников следовало притащить на плечах молодого бычка. Если старшие предполагали впоследствии видеть мальчика в гильдии извозчиков, на бар-мицву 2 ему дарили жеребенка, а мясники — только что родившегося теленка. Ребенок играл с «подарком», поднимал, «работал физически». Животное росло — ребенок набирался сил.

Однажды случилось непоправимое: лошадь не смогла вытащить телегу, и дедушка решил ей помочь. Он стал тянуть за оглоблю и поскользнулся. Лошадь тоже в это время поскользнулась и кованым копытом ударила его по голове… Мама моего отца бабушка Йохевед была праведной женщиной. 9 Ава, в траурный день еврейского календаря, она собирала женский миньян 3 на берегу Двины, и они вместе читали Плач Иеремии… Это то, что я о ней знаю: дом был еврейский, там соблюдались все традиции.

Мой папа Авраам родился в 1911 году.

Он рано осиротел, в пять лет оставшись без отца, а в восемь — и без матери. В семье его Глава первая. Ученик отца, моего деда, было одиннадцать детей… Братья папы Илиягу и Перец погибли во время войны. Я хорошо помню родного брата папы дядю Шолю (Шолема) из Куйбышева.

Вместе с семьей он приезжал к нам на Пасхальный Сейдер 4. Приезжали к нам дядя Яков и тетя Хая, которые жили в Ленинграде.

После смерти родителей мальчика воспитывала старшая сестра Эстер. В 20-е годы все хедеры, еврейские школы, закрыли. Советская власть запретила учить детей Торе и соблюдать законы иудаизма. Но это никого не останавливало. Для занятий с детьми приглашали учителя — местного ребе. Причем дом, где проходили занятия, каждый день менялся. И дело было не только в конспирации. Ведь ребе не платили денег, и хозяйке дома, где в тот день он давал урок, приходилось кормить и учителя, и всю ораву мальчишек. Приблизительно раз в десять дней такая обязанность выпадала каждой хозяйке. Папа рассказывал, что его сестра Эстерка была очень добрым человеком. Бывало, она спрашивала гостя: «Ребе, вы хотите добавки?» На что тот ей отвечал: «Доченька, у тебя такое доброе сердце! Как же может быть, чтобы у ребе не было аппетита?»

Жизнь Эстерки сложилась трагически. Ее муж был летчиком и, естественно, ушел на Глава первая. Ученик фронт в первые дни войны. К этому времени она родила шестерых детей. Витебск немцы бомбили нещадно. Из-за стресса, пережитого в результате бомбежек, у нее отнялись ноги.

Фашисты заняли город и стали собирать евреев в одном месте, чтобы потом легче было с ними расправиться. Эстер не могла двигаться.

Немцы заставили соседей вырыть яму и заживо закопали ее вместе с детьми… В двенадцать лет папа вынужден был пойти работать. А в четырнадцать, в 1925 году, он переехал в Ленинград и устроился на приборостроительный завод имени А. А. Кулакова, где проработал многие годы.

Завод имени Кулакова — предприятие оборонной промышленности. Там изготовляли детали для кодирующих устройств, шифровальных машин. Специалистов такого уровня, как мой папа, было совсем немного. Поэтому его не отпускали на фронт, а он очень хотел отомстить за свою сестру Эстер. Однажды ему дали понять: все попытки вырваться бесполезны, никто с работы не отпустит, пока не вступишь в партию… А он и не собирался, но ради того, чтобы попасть на фронт, все же решился на этот шаг. И действительно, вскоре его отпустили. Но воевал он недолго: всего три-четыре месяца. Потом за ним пришла машина, и его Глава первая. Ученик вернули на завод: такие специалисты нужны были на производстве.

На заводе он и познакомился с мамой.

Я очень мало знаю о своей бабушке по материнской линии. Мне известно только, что это еврейская девушка из Варшавы. Звали ее Двоня Беленькая. Вот она-то и стала женой моего деда Хаима Иосифа Элиягу Тамарина, а попросту Иосифа.

Дедушка учился в ешиве 5 Хафец Хаима6 в Радуни, в Белоруссии. Мне рассказывал об этом его соученик реб Авром Миллер, который в советские годы преподавал Талмуд в Хоральной синагоге в Москве. По рассказам реб Аврома, мой дедушка отличался тем, что даже в самые голодные годы умудрялся доставать пропитание не только для себя, но и для всей ешивы. Он вдруг он пропадал куда-то на неделю, а потом возвращался с едой для всех. При этом он был обычным учеником, не наделенным какими-то особыми полномочиями. Просто у него были такие способности. Я думаю, что в какой-то мере они передались и мне: в прежние годы мне удавалось снабжать евреев Ленинграда кошерным питанием. Во время Глава первая. Ученик гонений 70-80-х годов мы рассылали посылки многим «отказникам», сидевшим в тюрьмах или отбывавшим срок в ссылках.

Мой дед Иосиф женился на Двоне в 1920 году, а в 1921-м родилась моя мама.

Гражданская война заканчивалась победой большевиков… А поскольку бабушкин брат Моисей был офицером польской армии, в Москве ему приходилось скрываться под чужой фамилией. Однажды он пришел в дом к своей сестре.

Вероятно, за ним следили, потому что вскоре явились люди для проверки документов. Предчувствуя неладное, он отдал пистолет сестре, и она спрятала его на груди, прикрыв оружие ребенком. Его документы, хоть и поддельные, не вызвали подозрения. Патруль удалился. Казалось, все прошло как нельзя лучше. Однако наутро бабушки не стало: ее сердце не выдержало пережитого напряжения. Дедушка остался с маленьким ребенком на руках.

Второй раз он женился на Хае Новиковой, девушке из семьи, близкой к VI Любавичскому Ребе. Вторая жена дедушки Хая была праведной женщиной. У нее были какие-то женские болезни, которые она не хотела лечить. Ей казалось, что, если у нее появятся свои дети, она не сможет по-прежнему столь же самоотверженно любить свою падчерицу. В 1942 году Глава первая. Ученик во время блокады Ленинграда она покинула этот мир. Но все годы, до самой смерти, она воспитывала мою маму с огромной любовью и преданностью материнскому долгу.





Через нее дедушка сблизился с Ребе Иосифом Ицхаком Шнеерсоном. К этому времени мудрец Хафец Хаим покинул Советский Союз.

Еще в 1921 году он заявил о том, что в стране нельзя более оставаться, поскольку большевистская власть продержится еще 70 лет и будет преследовать религиозных людей. Позиция VI Любавичского Ребе была иной: нельзя оставлять евреев в этой стране без духовного руководства. Он даже взял обещание со своих самых близких людей, что российское еврейство не останется без духовной опоры. Многие из них поплатились своими жизнями, но слово сдержали. Мой дедушка Иосиф Тамарин был среди тех, кто не пожалел своей жизни ради того, чтобы евреи во исполнение заповеди Торы имели мацу к празднику Пейсах.

В 1925 году дедушка переехал из Москвы в Ленинград, где стал свидетелем событий, связанных с арестом и освобождением VI Любавичского Ребе. Когда Ребе уезжал из России, он благословил дедушку. Это благословение поддерживало нас в тяжелые годы советской власти, да и сегодня помогает нам на каждом шагу.

Глава первая. Ученик

–  –  –

После своего избавления VI Любавичский Ребе Иосиф Ицхак Шнеерсон говорил, что Всевышний преподал VI Любавичский ребе Иосиф Ицхак Шнеерсон урок не только ему, но и всему еврейскому народу, чтобы показать, как человек, связанный с Творцом, может пройти через тяжелейшие испытания и выйти победителем.

Вот пример абсолютного бесстрашия… Арест Иосифа Ицхака Шнеерсона произошел после ленинградского съезда раввинов, который должен был фактически поставить в зависимость от властей деятельность синагог. Разослав свои письма с обращением к самым уважаемым раввинам, Ребе похоронил этот план. И власти, особенно евсекции, якобы представлявшие еврейское население страны, не Глава первая. Ученик остались в долгу. Они решили избавиться от него. И он знал это, но все равно продолжал свою деятельность. Первая попытка ареста в Москве сорвалась буквально чудом… Ребе был предупрежден, что его арест может произойти в самое ближайшее время и что к нему могут быть применены самые суровые меры воздействия. Во время еврейского праздника Пурим катан он отправляется в синагогу ХаБаДа, которая в ту пору находилась неподалеку от Хоральной синагоги на углу Маросейки и Спасоглинищевского переулка. В своем выступлении перед хасидами, зная, что в зале присутствуют сексоты, Ребе подчеркивает, что намерен и впредь продолжать свою религиозную деятельность.

В те дни перед арестом он говорил своим хасидам, что служение Всевышнему не бывает без жертвенности. В противном случае, это рутина. Истинное служение — когда человек сгорает и зажигает других.

После своего выступления в Москве он возвращается в Ленинград и отдает все силы религиозной деятельности: восстанавливает закрытые ешивы, финансирует строительство микв, бассейнов для ритуального омовения.

В июне его арестовывают: чекист Нахмансон со своими подручными проводит у него обыск и увозит в Шпалерку.

Так случилось, что в это время молодой Менахем Мендл, жених дочери VI Ребе, будущий VII ЛюбавичГлава первая. Ученик ский Ребе, шел к своей невесте. Увидев его в окно, девушка крикнула: «У нас гости!» Менахем Мендл все понял и сообщил в посольство Германии. А оттуда весть распространилась по всему миру.

Шпалерка — не обычная тюрьма. Кажется, что она находится прямо посреди жилого массива, но на самом деле она окружена административными зданиями. Мне пришлось побывать там во время съемок фильма «Непокорившийся», и я видел интерьер, сохранившийся с 1927 года. Мало кому удавалось выйти из этой тюрьмы живым и невредимым. Там было специальное подземелье, где людей расстреливали или пытали до смерти. Ребе прошел все круги ада. Его сбросили с лестницы, и железный корсет, который он носил из-за болезни позвоночника, впился в тело. Из-за этого все три недели, которые Ребе находился в тисках Шпалерки, из раны сочилась кровь.

Это было время высочайшего героизма. Ребе объявлял голодовки, требуя, чтобы ему разрешили молиться и пользоваться тфилин8. Во время допросов к его голове приставляли пистолет и говорили, что при помощи «этой игрушки» у многих развязываются языки. А он упрямо отвечал: мол, «эта игрушка» страшна тем, у кого два бога и один мир, а у меня один Б-г и два мира. В итоге этот избитый, голодный, больной человек победил.

3 Таммуза Ребе Иосиф Ицхак Шнеерсон вышел из тюрьмы. Он был отправлен в ссылку в Кострому с Глава первая. Ученик предписанием регулярно отмечаться в соответствующих инстанциях. Он не мог жить где хотел, не мог общаться с кем считал нужным… Разве это свобода для Любавичского Ребе? 12 Таммуза его освобождают из ссылки, и он обретает подлинную свободу.

Важную роль в его освобождении сыграла Екатерина Пешкова, первая жена Максима Горького, бывшая главой бюро Общества помощи освобожденным политическим заключенным. Эта мужественная женщина стала проводником требований мировой общественности об освобождении VI Любавичского Ребе, адресованных советским властям. Она добилась полного его освобождения — не только из тюрьмы, но и из ссылки.

Когда я стал отказником и прочитал материалы, связанные с делом VI Любавичского Ребе, мне показалось, что кое-что в нем напоминает ситуацию отказа, притом, что, конечно, испытания, выпавшие на его долю, несравнимы с нашими. Мне эта мысль придавала огромные силы, помогала преодолевать все трудности.

Правда, день 12 Таммуза стали отмечать только в последние годы. Раньше многие боялись, что власти узнают о еще оставшихся «сторонниках Шнеерсона». У меня есть запись рассказа одного еврея… «Когда арестовали VI Любавичского Ребе, у него дома собрались десять евреев и молились за освобождение праведника. А когда они узнали, что Ребе свободен, Глава первая. Ученик они снова собрались вместе, сняли обувь и молча, чтобы, не дай Б-г, не услышали соседи, начали плясать…»

Конечно, советская власть не оставила Ребе в покое. Слышались глумливые возгласы: кто же победил — революция или Шнеерсон?

…Он уезжал из России в сентябре 1927 года. На Варшавском вокзале среди провожавших его хасидов был и мой дедушка Иосиф Тамарин. Вместе с Залманом Усвяцовым Ребе пригласил его в купе. «Я благословляю вас на то, чтобы ваши дети остались евреями», — сказал он. Вернувшись домой, дедушка рассказал об этом своей матери: мол, странное благословение дал мне Ребе. Она ответила просто: «Ребе лучше знает, что нам нужно…»

В самом деле, и наша семья, и семья реб Залмана всегда, во все времена оставались еврейскими.

В 1937 году, в разгар террора, свирепствовавшего в стране, в гости к моему деду приехал родственник. Увидев, что по субботам дочь хозяина не ходит в школу, он воскликнул: «Иосиф! Двадцать лет советской власти! А Рива в школу не ходит! Да что из нее вырастет?!»

Что тут скажешь? Моя мама — та самая Рива, которая не ходила в школу по субботам в 1937 году, — на самом деле победила советскую Глава первая. Ученик власть! Она пережила ленинградскую блокаду, мужественно перенесла потери дорогих людей… Но с детских лет она приглашала мне и моему младшему брату Давиду учителей, которые подпольно учили нас еврейской традиции. Когда она выходила замуж, ей пришлось отправиться в Москву, чтобы воспользоваться миквой: в Ленинграде миква была закрыта.

Перед войной мама училась в Ленинградском юридическом институте. Она отказалась от эвакуации, поскольку не хотела оставлять родственников. Все вместе они оказались в осажденном городе и пережили там блокаду. Кроме дедушкиной жены Хаи… Судьба привела маму на работу в столовую на заводе имени Кулакова. В ее обязанности входило раздавать талоны на хлеб. Однажды случилось страшное: у нее украли талоны. В военное время дело могло обернуться расстрелом. Ее, конечно, сразу арестовали, но никто не верил, что эта девочка могла похитить чужие талоны! О происшедшем папа узнал совершенно случайно.

Ему сказали, что забрали Риву. Талоны у нее, без сомнения, украли, но отвечать все равно придется ей. В ту пору они даже не были хорошо знакомы, просто иногда встречались в столовой, и девушка вызывала у папы симпатию. Он вернулся в цех и стал расспрашивать рабочих, в основном Глава первая. Ученик работавших вместе с ним мальчишек двенадцати-четырнадцати лет, взрослые-то все были на фронте. Они признались: «Это Валя Сермус забрал талоны, мы видели, как он положил их в карман». Ему даже показали место, куда мальчик их спрятал. Папа не хотел выдавать парня, он просто вернул талоны, объяснив, что обнаружил их случайно, убирая станок. Так он спас маму. Они подружились. Правда, пока война не окончилась, они даже и не помышляли о женитьбе.

Когда сняли блокаду, линия обороны отступила от города, и маму отправили рыть окопы в Ладейное поле, райцентр, расположенный примерно в 250-ти километрах от Ленинграда. Папа решил ее навестить, но, зная, что она соблюдает еврейские традиции, решил посоветоваться с ее отцом, что бы такое передать из еды. Дедушка сказал, что впервые за время войны удалось достать кошерного мяса, и послал ей котлеты.

Когда гость сообщил, что привез мясные котлеты, мама, конечно, отказалась их принять. Но узнав, что их передал ее отец, согласилась.

Несмотря на то что этот день не значится в еврейском календаре, окончание войны 9 Мая мы сегодня отмечаем как еврейский праздник.

После войны папа и мама решили пожениться. Мама понимала, что у папы нет еврейского религиозного образования, как хотел бы ее отец.

Глава первая. Ученик

–  –  –

сте перед хупой, традиционным свадебным обрядом, необходима была миква… В Ленинграде миквы не было, власти закрыли ее еще в 1938 году. После войны, как только евреи стали возвращаться из эвакуации, дедушка собрал самых состоятельных членов общины и поставил вопрос о строительстве миквы, без которой еврейская община не может полноценно функционировать. Все согласились. Кто-то сказал, что даст пять тысяч рублей, кто-то — три… Небольшие деньги по тем временам. Оказалось, что этого недостаточно для строительства. Дедушка так им и сказал. Тогда они спросили: «Иосиф, а ты сколько дашь? Мы ответим тем же…»

Он дал восемнадцать тысяч; он не был бедным человеком, но ему это было непросто… Евреи, как и обещали, дали столько же. Началось строительство миквы.

Один из евреев, участвовавший в финансировании этого предприятия, сказал дедушке: «Пока я могу дать немного, но у меня есть ценности, которые можно продать, для этого необходимо время». Однако прошла пара месяцев, и этот еврей ушел из жизни. Еще через несколько месяцев в синагогу к раввину Лубанову (его называли «Лепле ров», т. е. раввин из местечка Лепле) приходит его жена и рассказывает, что покойный муж время от времени является во сне и требуГлава первая. Ученик ет отдать оставшийся за ним долг, о котором ей ничего не известно. Раввин объяснил женщине, что ее муж пожертвовал деньги на строительство миквы, но отдал только часть суммы, пообещав внести остальное через некоторое время, но не успел. Вскоре она принесла деньги, и тревожащие ее сны прекратились.

В 1947 году к празднику Пурим строительство миквы под зданием синагоги было закончено. Мама ждала дедушку к праздничной трапезе, но он задерживался. Гости уже собрались, и мама стала беспокоиться. Она отправилась искать его и обнаружила на улице после большого «лехаима»9.

— Папочка, где ты пропадаешь, мы все тебя давно ждем, — сказала она.

— Доченька, у меня сегодня самый радостный день в жизни: санэпидемстанция приняла микву!

Своего дедушку я помню мало. Вспоминаю, как он клал мне под подушку хануке-гельт, деньги, которые дают детям на Хануку. Помню, как в 1949 году мне делали опшерниш — первую стрижку волос… Я плакал, мне было жаль моих косичек, а дедушка осыпал меня конфетами, чтобы подсластить горечь утраты… Помню, как его не стало… Кто-то пришел к нам, сказал маме несколько слов, и она упала на тахту.

Я понял, что случилось что-то непоправимое.

Глава первая. Ученик Была пятница. Меня и моего младшего брата Давида отправили к папиной сестре тете Хае.

Няня вывела нас на прогулку. Когда Сенную площадь пересекала похоронная процессия, она сказала: «Это вашего дедушку везут…» Хорошо помню грузовик с открытыми бортами, на котором сидели люди… И толпы людей, которые шли за машиной… Вся площадь была заполнена народом.

Потом папа мне сказал, что на дедушку донесли. Многие знали этого человека. Когда он подошел, чтобы подставить свое плечо рядом с теми, кто нес гроб, раввин распорядился поставить скорбную ношу на грузовик. Потом этот же человек донес на раввина Мордхе Эпштейна, который во время похорон дедушки взял клятву с моих родителей, что семья навсегда останется еврейской, такой же, какой была при жизни деда. Рав Эпштейн был нелегальным хасидским раввином еврейской общины Ленинграда, ведь слова «хасид», а особенно «Шнеерсон», нельзя было даже произносить вслух: за это не только сажали, но и убивали. После доноса раввину Эпштейну дали десять лет. Он отсидел восемь и вышел на свободу 1958 году. За что? За то, что взял клятву, обязывающую молодую семью держаться еврейских законов.

Глава первая. Ученик Раввины советских лет — личности незаурядные. Например, раввин Авром Лубанов… В 1942 году он был арестован, но в 1943-м выпущен из тюрьмы и назначен главным раввином Ленинградской хоральной синагоги — на место, фактически вакантное после смерти раввина Менделя Глускина в 1936 году. В 1951 году рав Лубанов снова был осужден и посажен в «Кресты», после объявления голодовки он добился передач с кошерной пищей.

Однажды к раввину пришел шойхет10, постоянно работавший с одним и тем же мясником. И вот когда он решил пойти резать скот к другому мяснику, тот, первый, пригрозил доносом… — Что мне делать? — спросил шойхет у раввина.

— Не бойся, — ответил тот. — Иди и режь.

Посадят — будешь сидеть. Потом выпустят, как меня. И опять будешь шойхетом… У этих людей было нечто общее со мной, мальчишкой, еще толком ничего не понимавшим в иудаизме, просто державшимся за стержень традиций своей семьи, они старались говорить на темы, хорошо мне известные; они хотели показать, что я, несмотря на свою молодость, важный источник информации для них. Я всегда чувствовал их доброе отношение. Они не боялись говорить со мной на «запрещенные» еврейские темы, Глава первая. Ученик потому что знали, что я внук Иосифа Тамарина.

Став постарше, я набрался смелости и задал им вопрос, который тревожил меня: «Почему вы, мои учителя, передаете знания мне, а не вашим детям, почему тратите время на меня, а не на своих сыновей?»

Раввин Авром Медалье ответил мне: «Мы не верим, что наши дети смогут соблюдать еврейский закон. А тот, кто не исполняет, потому что не знает, будет наказан меньше, чем тот, кто знает, но не исполняет. Поэтому мы решили взять на себя ответственность за то, что мы их не научили, в надежде, что они смогут избежать наказания…»

Мне больно было это слышать.

Жизнь подарила мне встречи с людьми, c помощью которых впоследствии у меня возникла духовная связь с VII Любавичским Ребе. Мой учитель реб Рефоэл Немотин ночевал в одной комнате с Ребе, когда тот был еще женихом. Он сопровождал Рогачевского Гаона. Да и VI Любавичского Ребе он хорошо знал. Замечательным человеком был и реб Авром Медалье. Это были мудрые люди, обладавшие большими знаниями и вместе с тем простотой общения. Меня поражало, как люди такого высокого духовного уровня всегда были готовы ответить на любой вопрос.

Особенно это важно было для людей моего поколения, старавшихся приблизиться к Торе.

Глава первая. Ученик В 1951 году, через год после смерти дедушки, мои родители организовали выпечку мацы дома.

Даже расправа властей с самым близким человеком их не остановила. Просто другого выхода не было: без мацы нельзя праздновать Пейсах… Папа сделал печку, которую я даже сейчас смогу нарисовать по памяти. На газовую плиту клали очень толстый металлический лист, на нем сооружали каркас, где и подсушивали мацу.

Папа сделал также ось, на которую надевали несколько шестеренок для раскатывания мацы.

Месяца за два до Пейсаха по воскресеньям с утра у нас в квартире собирались человек двадцать, двадцать пять — не всегда даже близкие знакомые, но всегда люди надежные. Присутствовал и машгиах11 Залман Усвяцов, который смотрел за тем, чтобы скалки были почищены стеклом, чтобы водный замес доходил до печи не более, чем за восемнадцать минут… Процесс выпечки был хорошо отлажен. За день выпекали килограммов пятнадцать, и все это делили между всеми участниками. Такая система существовала до начала 60-х годов, когда появилась возможность выпекать мацу легально.

Но дело ведь не только в маце… А где достать кошерную курицу, которую не побоялся Глава первая. Ученик бы зарезать шойхет? Когда дома мы резали кур, двери плотно закрывались, чтобы ни звука не проникло наружу, а если вдруг кто-то посторонний зайдет в квартиру — чтобы не было заметно ни капли крови. Курицу сразу помещали в раковину, и все следы смывали водой.

Уже лет с семи я ездил с папой покупать птицу. Продажа живых кур была запрещена, и хозяева сбывали их под видом голубей. Колхозники по воскресеньям привозили кур на Полюстровский рынок в Ленинграде — нам приходилось добираться туда минут сорок трамваем №14. Продавали тайно, и нужно было разглядеть в кошелке или ящике, что перед тобой на самом деле куры, а не какая-то другая птичья живность. Но глаз был наметан… «Дяденька, у тебя там курочка, да? — спрашивал я. — Папа купить хочет…»

Одно из воскресений было особенно удачным. Мы купили несколько куриц и спрятали их в мешках с дырками, чтобы не задохнулись.

Папа оставил меня с двумя мешками, а сам пошел за новыми покупками. Я оказался около афишной тумбы, засмотрелся, зачитался, забылся и опустил мешки на землю. Через минуту-другую пришел в себя и тут же замер от ужаса: куры бегали вокруг. Я припустил за ними, но без особого успеха. И тут я увидел, что повораГлава первая. Ученик чивает трамвай. Представьте себе: маленький толстенький ребенок взапуски носится за разбегающимися курами… Трамвай остановился, двери открылись.

Из вагона вышли пассажиры, переловили кур и вернули в наш мешок. Это было настоящее спасение.

Мне хочется вспомнить людей, которые помогли мне приобщиться к еврейской традиции — к языку, Торе.

Первым моим учителем был реб Меир Окунь.

Мама пригласила его давать уроки, когда мне было пять лет. Он был шойхетом. Человек пожилой, он очень плохо видел. Мне сейчас трудно вспомнить, чему конкретно он меня учил, но я хорошо запомнил диктанты, которые писал на идише. За одну ошибку он ставил мне «кол». И еще давал подзатыльник — слегка, конечно. Он меня очень любил. К шести годам я уже говорил и даже писал на идише. Когда во дворе мы с мальчишками играли в классики и надо было изобразить слова «папа» и «мама», — я писал только на идише, поскольку по-русски не умел. Ребята смеялись, ведь они ничего не понимали. А я им объяснял: вот это слово «папа», а это — «мама».

Глава первая. Ученик Меир Окунь ничего не боялся. Учителя, которые занимались со мной после него, действовали с оглядкой. А реб Меир повидал в жизни многое. На его долю выпало противостояние советской власти в годы ее бешеного натиска на еврейство. Я чувствовал, что занятия со мной приносили ему радость.

Когда мне исполнилось семь лет, мама пригласила для занятий со мной и моим младшим братом шамеса, служителя при синагоге, Аврома Абу Эздрина. Молитвы «Шма, Исраэль!», «Шмоне эсре» и «Брахот» мы учились читать наизусть, при этом не понимая ни слова. На идише я все понимал, но реб Авром Аба хотел, чтобы мы умели произносить молитвы на иврите. Мама ему платила деньги, и он делал свое дело как умел. Когда мы с братом начинали читать тексты, он засыпал. Но если мы делали ошибку, неожиданно просыпался и строго говорил: «Неправильно!»

Шел 1953 год, и так случилось, что до нашего отъезда в Израиль в 1986 году мы с ним время от времени общались — тридцать три года!

Всякий раз, приходя в синагогу, я встречал там родного человека. Никто не должен был знать, что он меня учил: в ту пору это было опасно. И тайна, существовавшая между нами, еще больше сближала нас. Его опеку я чувствовал всегГлава первая. Ученик да: молодые, такие как я, в синагогу почти не приходили.

После Аврома Абы Эздрина моим учителем стал реб Корик — врач отоларинголог, при этом хорошо знавший еврейские традиции. Он учил меня совсем недолго — теперь уже я восстал всерьез! Мне исполнилось двенадцать лет, и пришло время готовиться к бар-мицве. Я сказал маме, что не могу больше учиться, не понимая ни слова. Честно говоря, я не уверен, что мои учителя сами понимали все слова молитв, которым учили меня. Но таков был традиционный метод! Меня это не удовлетворяло: я хотел понимать, что стоит за словами. Я не замечал такого бурного протеста у других молодых людей моего возраста: заняв эту нишу, они спокойно существовали в ней. В нашей семье неформальный подход к еврейской традиции во многом был обусловлен судьбой моего дедушки, который фактически отдал свою жизнь за то, чтобы евреи могли соблюдать закон. Его жизнь в моих глазах выглядела героическим подвигом, и предать такого человека, даже формально отнестись к его наследию, было просто невозможно. Этот духовный стержень поддерживал меня всю жизнь.

В 1957 году из тюрьмы вышел реб Михл Раппопорт. Его арестовали вместе с женой в 1948 Глава первая. Ученик году, потому что они якобы замышляли покинуть Советский Союз. Я дружил с их сыном… И реб Михл взялся учить меня переводу с иврита на русский.

Почему он решил стать моим учителем? Почему другие люди, о которых я теперь вспоминаю, соглашались учить меня, хотя это было очень опасно, грозило тюрьмой, преследованиями не только им самим, но и их семьям? Во многом из-за того, что они были друзьями моего деда. И в память о деде они пытались дать мне все, что могли. Реб Михл был человеком небольшого роста, но воистину героическим, очень собранным, цельным. Все, чему он меня учил, было выражено понятными словами, все было разложено по полочкам.

В те годы, когда мальчик готовился к бармицве (моя бар-мицва прошла в 1959 году), обычно возникала совершенно неразрешимая проблема: как достать тфилин. В России их давно никто не изготовлял. Что-то, конечно, оставалось от стариков, которые уходили из жизни. Тогда тфилин проверяли на пригодность к дальнейшему использованию, иногда восстанавливали.

Глава первая. Ученик Мама была очень озабочена этой, казалось бы, неразрешимой проблемой. Чтобы достать тфилин, еще за год до бар-мицвы она начала поиски по всему Советскому Союзу. И, как ни странно, ей улыбнулась удача: у одной старой женщины из Нижнего Новгорода (тогда Горького) оказалась дома пара тфилин из Израиля.

Тогда еще можно было получить посылки с мацой — одну-две к празднику Пейсах. В коробке для мацы было два отделения, и обычно в каждом лежала пачка по полкилограмма. Вместо одной такой пачки ей положили упакованную пару тфилин.

И на таможне на это не обратили внимания! На просьбу моей мамы старушка ответила, что ни за что на свете не продаст реликвию, но, будучи религиозной женщиной, готова расстаться с ней при одном условии:

чтобы на праздник Пейсах мы брали ее к себе домой. Мама, конечно, согласилась. Больше десяти лет прошло, я уже в институте учился, а эта женщина приезжала к нам каждый год. Она уже почти не ходила, лежала на диване даже во время Пасхального Сейдера.

Между прочим, старушка научила нашу семью кое-каким «еврейским премудростям». Мы всегда мучились, пытаясь разрубить коровью ногу для холодца, например. Я обычно пилил кость пилой. А она показала способ, как через Глава первая. Ученик подушку с помощью доски и ножа сделать так, что нога распадалась чуть ли не сама собой. И главное, никакого шума. Этот способ очень пригодился, когда я стал шойхетом.

Моя бар-мицва прошла необычно. Несколькими неделями раньше ей предшествовала бармицва моего товарища Изи Раппопорта, сына реб Михла. На следующий день после обряда в синагоге в газете «Ленинградская правда» появилась фотография, на которой Изя поднимается к Торе. В тексте было написано, что в синагоге праздновали бар-мицву и что у родителей, которые себе такое позволяют, нужно отобрать ребенка. Естественно, встал вопрос, смогу ли теперь выйти к Торе я при таких угрозах и преследованиях. А к Торе надо выйти обязательно.

И тогда реб Мойше Мордхе Эпштейн, хасидский раввин Ленинграда, сказал моей маме, что надо уехать за город, благо, время было летнее. Он соберет миньян во Всеволожске, «еврейском месте» примерно в 30 километрах от Ленинграда, где у евреев были свои дома, где пекли мацу и даже был свой шойхет. Там меня и вызовут к Торе, что, по его мнению, менее опасно, чем «на глазах» в городе. Но поскольку стукачи имелись в любой среде, он посоветовал моему папе на бар-мицву не приезжать. В итоге все прошло нормально. Мама радовалась, что дети Глава первая. Ученик ее умели молиться, знали благословения, выходили к Торе. До сих пор я помню запах фаршированной плотвы на моей бар-мицве, проходившей в доме, где тайно молились евреи.

К слову, я видел много подпольных молельных домов: в синагоге мы вообще молились нечасто, гораздо чаще — в миньянах, собиравшихся на квартирах. Мы ведь коэны — в детстве я ходил на молитвы вместе с папой, а когда мне исполнилось тринадцать лет, меня самого приглашали евреи из миньянов, где коэнов не было, чтобы благословить общество в праздники.

Самые яркие впечатления моего детства, конечно, связаны с еврейскими праздниками.

Ханука в нашем доме запомнилась замечательным светильником, который папа время от времени реставрировал: точил на заводе шайбы с дырочками, чтобы ровно горел огонь. Фитили мы, дети, всегда делали сами: скручивали вату и пропитывали маслом. Светильник зажигал папа — тогда еще у каждого члена семьи не было своей Ханукии. К праздничному столу готовили драники — оладушки из картошки, жаренные на масле. Иногда делали хворост — так это блюдо называют в еврейских семьях — жаГлава первая. Ученик ренные в масле сладкие кусочки теста. И всегда были хануке-гелт, которые мы с братом ждали с особым нетерпением. Мама, бывало, спрашивала нас: «Детки, что вы хотите — чтобы каждый день Хануки я вам давала по три рубля или день ото дня прибавляла по рублю — от одного до восьми». С математикой у нас все было в порядке, и мы посчитали, что если получать по три рубля в день, то за восемь дней Хануки получится всего двадцать четыре рубля, а если каждый день увеличивать сумму от одного до восьми рублей, то это будет целых тридцать шесть рублей за все ханукальные праздники.

И мы отвечали маме: «Лучше мы начнем с маленького, чтобы в итоге получилось больше».

Мама всегда смеялась над нашей житейской практичностью.

Праздник, который особенно запомнился мне с детства, конечно, Пейсах. Во-первых, он длится несколько дней; во-вторых, его празднуют дома. И еще: на первый день Пейсаха приходился день рождения папы. У нас была традиция: на празднование первого Сейдера мы всей семьей шли к Залману Усвяцову, дяде Зяме. На второй Сейдер он приходил к нам и вел застолье. В этот день наш дом был открыт.

Приходили все кто хотел. Иногда собиралось человек тридцать пять, что по тем временам Глава первая. Ученик считалось очень много. Наша семья небольшая — всего четыре человека, остальные — гости.

Папа приглашал даже кое-кого из своих коллег по работе — тех, которые, как он понимал, его не сдадут. Когда он вышел на пенсию, ему оперировали катаракту, между прочим, одному из первых в Ленинграде. После этого он приглашал на Сейдер заведующую отделением больницы Евгению Иосифовну (она приходила одна, мужа у нее не было) и оперирующего хирурга Мелентину Архиповну — ее муж был евреем, и они вместе приходили на Сейдер.

Собрать в советском Ленинграде полный стол кошерных продуктов было очень сложно.

Но на Пейсах в нашем доме иначе быть просто не могло. В преддверии праздника несколько воскресных выходных дней отец проводил в поисках индюка, разъезжая по окрестным деревням. Часто мы ездили вместе. А мацу, как я уже говорил, долгие годы пекли дома. В начале 60-х годов ее разрешили печь «официально»

на хлебозаводе, но продавали в булочных в общем торговом зале. Это было настоящее издевательство. Разумеется, на это «послабление»

никто даже не обратил внимания. Потом ее все же стали печь отдельно и продавали, хотя и в булочных, но с «заднего входа», в особых помещениях. Это уже было терпимо, и напряжение Глава первая. Ученик несколько спало. Но мы все равно продолжали печь мацу дома.

Я вспоминаю праздники Пурим в 50-х – начале 60-х годов, когда мама посылала меня развозить подарки нескольким нуждавшимся семьям, в том числе и раввинам, жившим в Ленинграде. Я подходил к дверям их квартир с трепетом и тревогой, ощущая себя посланником своей мамы. Никогда не забуду двух раввинов, которых посещал в эти дни: хасидского раввина Мойшу Мордхе Эпштейна и, как сегодня сказали бы, государственного раввина ребе Лубанова. Эти люди были наделены особой мудростью и невероятной стойкостью.

Они расспрашивали меня о вещах хорошо знакомых, о которых, несмотря на свой возраст, я мог судить компетентно, тем самым желая показать мне:

знания, которыми я обладаю, для них очень важны. Разумеется, мне это было лестно… Вообще у нас в семье всегда сохранялись традиции дарить «пуримские» подарки, печь гоменташн — праздничное печенье с маком.

Еврейский дух, который я обрел в семье, обусловлен преемственностью поколений. С раннего детства я видел в своих родителях стремление Глава первая. Ученик бескомпромиссно служить Всевышнему, невзирая на все испытания, которые им пришлось вынести, чтобы оставаться религиозными евреями в Советском Союзе. Сегодня говорят, что это почти невозможно, а для нас это было совершенно естественно: невозможно предать деда, невозможно жить по-другому, невозможно смешаться с другими народами, нужно идти вперед, продолжать и продолжать, чтобы, как говорится, «Ам Исраэль хай» — «Еврейский народ жил»!

Моя мама — пример особой несгибаемой стойкости. Работа у нее была непростая. Сначала ей сказали, наверное, со смехом: если понравишься, будешь работать! Никто не мог подумать, что молодая девушка сможет простоять на улице с утра до вечера на 20—30-градусном морозе. При своем юридическом образовании она продавала фрукты с лотка только ради того, чтобы в Субботу ей разрешали не выходить на работу, отдыхать в еврейские праздники, соблюдать традицию и вести еврейский дом. Она уходила из дома в шесть часов утра, папа тоже обычно уходил в это время. А после работы он иногда шел ей помогать — она возвращалась домой очень поздно. Мама не могла уйти с рабочего места, пока не будет продан весь товар, который ей завезли. Никого не волновало, сколько часов она отработала. Но зато в пятницу она Глава первая. Ученик уходила домой пораньше. Правда, в зимнее время, когда в Ленинграде свечи зажигали в 15.30, она не всегда успевала вовремя, и тогда еще до наступления Субботы она звонила тете Любе, которая жила с нами, и говорила: зажги свечи и скажи благословения вместо меня, а я уж какнибудь доберусь пешком до дома. Я даже не знаю, можно ли это назвать героизмом… Скорее, жертвенностью, которая была естественна.

Папа посвящал свой выходной тому, чтобы достать свежую курицу, которую еще должен был порезать шойхет, а потом — предстояло ее ощипать, замочить и посолить, чтобы была мясная еда для своих детей и еще одной семьи, которой он обязался помогать в молодые годы. Наверное, мне это передалось с молоком матери: хотелось быть таким же, как они.

Когда я собирался жениться, мне и в голову не могло прийти, что моя жена будет готовить мне некошерную еду. Я даже об этом не говорил с Софой, своей будущей женой. Я спросил ее, поедет ли она со мной в Израиль, если будет такая возможность. Об этом стоило спрашивать, потому что, если бы это случилось, то стало бы огромным событием в нашей жизни.

Другое дело: дома муж должен питаться так, как он хочет. Это казалось естественным и не требующим особых обсуждений.

Раввин Хаим Иосиф Элиягу Тамарин Изя Коган. 1949 год Дедушка Иосиф Тамарин, в центре: мама Рива и Хая Новикова. 1937 год Братья Коган: Авраам, Шолом и Яков с племянником Иосифом

–  –  –

Инженер В 1961 году я пошел работать учеником токаря на завод к отцу. Мне было пятнадцать лет, и по закону я мог работать только четыре часа в день пять дней в неделю. Папа пользовался большим уважением в коллективе, и когда он попросил принять на работу сына, ему пошли навстречу. Но он не хотел, чтобы мы работали в одном цеху. Папа занимался линейной обработкой металла и был классным специалистом; во время войны, как я уже говорил, он изготовлял детали для шифровальных машин — тончайшие элементы, необходимые для кодировки информации.

Я попал в ученики к Вале Иванову. Обучение на токаря высшей квалификации проходило индивидуально.

Я как сейчас помню «Вальдееф», немецкий трофейный станок производства 1938 года. Валентин предложил начать с ровной проточки детали. Для этого деталь нужно равномерно зажать в основном патроне, а потом в центре поджать «задней бабкой», чтобы она не отклонялась, когда ее режут.

— Вот здесь ты должен со всей силой подтягивать, чтобы не вырвалась деталь, — сказал он.

И показал, как это надо делать.

Глава первая. Инженер

–  –  –

дневной. Уже через четыре месяца я получил второй разряд на заводе. А меньше чем через полтора года у меня уже были ученики — двое ребят, которые вернулись из армии. К этому времени я уже работал по шесть часов в день. Мы с папой рассчитали, какую зарплату каждый из нас получает за свою работу (я получал от выработки, а он был на ставке). Оказалось, что за час я получаю больше, чем он. Такая была система оплаты.

Окончание вечерней школы все же не обошлось без проблем. Все предметы я сдавал на «отлично», и вдруг на экзамене по обществоведению мне ставят «хорошо». Это был последний экзамен, и я основательно расстроился — ведь я реально претендовал на медаль. Потом выяснилось: чтобы получить медаль, школа должна была послать в РОНО соответствующую заявку.

Но поскольку в моей «вечерке» давно не было медалистов, они промедлили. И чтобы избежать скандала, решили срезать меня на экзамене.

Хоть и без медали, школу я все-таки успешно закончил. Но с институтом решил повременить — хотел еще год поработать. Я грезил о мотоцикле «Ява-350» — заветной мечте всех мальчишек.

Еще только начиная работать на заводе, я догоГлава первая. Инженер ворился с мамой, чтобы она понемногу откладывала из моей зарплаты. После окончания школы на маминой сберкнижке собралось четыреста рублей. Я объяснил ей: еще годик поработаю и за это время уж точно наберу нужную сумму, тем более что мои сверстники еще продолжают учебу в дневной школе. Но мама сказала, что если я поступлю в институт, она добавит недостающие деньги на мотоцикл.

В институт я поступил довольно легко. В то время я познакомился с Абрамом Львовичем Медалье, который занял в моей судьбе очень важное место: сын известного московского раввина Медалье, профессор Института водного транспорта, заведующий кафедрой математики, он был другом моего дедушки. У Абрама Львовича был брат, один из моих учителей — реб Берл Медалье.

Мама беспокоилась, что из-за слабой подготовки в школе я не смогу сдать математику и физику, и отправила меня к профессору Медалье. Мы вышли на улицу, сели на скамейку, он задал мне несколько задач, и я их решил. Потом он сказал: «Тебе не следует волноваться, экзамены ты сдашь спокойно». Так и вышло. Я поступил в Ленинградский электротехнический институт им. В. И. Ульянова (Ленина).

В это время был принят закон, согласно которому студенты, поступившие в институт без проГлава первая.

Инженер изводственного стажа, первый семестр должны проходить практику на заводах. А те, кто имел такой стаж, были освобождены от занятий в течение всего первого семестра. Так я оказался «безработным». В свободное время ходил по институтским кафедрам. Мне было интересно, что представляет собой учебное заведение, в котором мне предстоит учиться. Зашел как-то на одну из кафедр и обнаружил там настоящий переполох. Оказывается, токарь во время работы станка на ходу замерил штангенциркулем вращающуюся деталь, чего категорически делать нельзя. В результате он серьезно повредил руку. А кафедре срочно нужно было сдавать заказ. Видя их безнадежное положение, я предложил свою помощь.

Они только руками развели: «Ты, салага, небось, к станку-то никогда не подходил!» Я ответил: «Если у вас нет никаких других предложений, решайте!

Только дайте мне хорошие измерительные инструменты, чтобы соблюсти высокую точность работы». В итоге я сделал все что требовалось.

И тогда мне предложили присоединиться к группе, которая делала первый в истории Советского Союза прибор — автоматизированную систему обработки твердых схем.

После полупроводников весь мир переходил на твердые схемы. Поясню: полупроводники выполняли только одну функцию, а эти схемы Глава первая. Инженер осуществляли разнообразные операции. Была поставлена задача: обработать кремневый кристалл с точностью до одного микрона. Уже был создан подобный прибор фирмой «Феррари» в Италии, работавший с точностью 1,2 микрона.

Нам поставили еще более сложную задачу. Так я оказался на кафедре академика Фатеева, одного из корифеев в области разработки систем управления.

Проходит месяц за месяцем, я учусь в институте, а мотоцикла у меня как не было, так и нет.

Иду к маме: мол, скоро зима грянет — когда же я буду кататься на мотоцикле? Она выносит из комнаты деньги и говорит: вот — это на мотоцикл, но купишь его, когда меня не будет. Я очень расстроился: моя мечта погибла. Что было делать? Мы жили небогато. У нас дома не было почти никакой мебели. Я спал в столовой на тахте, из которой торчали пружины, так что приходилось класть на нее несколько ватных матрасов, во второй комнате спали папа с мамой, а в третьей — наша воспитательница и мой младший брат. И я решил купить гэдээровскую «хельгу» за 320 рублей. Она до сих пор стоит в родительском доме, с ней ничего не случилось за эти годы.

В институте я учился довольно успешно, но на первом экзамене получил двойку по математике, которую любил и знал. Взял билет, Глава первая. Инженер доказал теорему так, как я это понимал, стою, жду, пока ко мне подойдет преподаватель. Объяснил свое доказательство. А она говорит: докажите так, как я вам показывала на лекции. А я отвечаю, что на лекции не был. Мне казалось, что достаточно доказать теорему любым способом. «Не знаете, тогда идите и учите!» А я продолжаю стоять у доски, жду свою двойку. Я не знал, что двойки в зачетку не ставят. Она спрашивает: «Что же вы стоите? Идите, подготовьтесь как следует, потом придете пересдавать».

Наконец-то до меня дошло… Но это был одинединственный раз за все годы учебы, когда я не сдал экзамен. Следующий экзамен — начертательная геометрия. Преподаватель дает мне несколько задач. Я их все решаю. Он спрашивает: «Почему у вас нет оценки за первый экзамен?» А я голову повинно склонил, стою… Но он все равно пятерку поставил.

После первого курса мы поехали на стройку.

Нас направили под Кингисепп в совхоз «Борец».

Начались проблемы с едой. Я же и так почти ничего не ел. Да к тому же там нас держали на голодном пайке. Кошерное, некошерное — вообще ничего не было. Манная каша была, котоГлава первая. Инженер рую варили на воде. Я говорю ребятам: «Ну что мы мучаемся, давайте я схожу на ферму, пускай совхоз даст нам в долг молоко в счет нашего будущего заработка». Пошел. Со мной отправилась моя сокурсница еврейская девушка Наташа ЛукЗильберштейн. Вообще у нас в группе восемнадцать человек из тридцати были евреями. Шел 63-й год, еще не окончилась хрущевская «оттепель».

На ферме я сказал дояркам: «Мы тут у вас работаем, столовую строим, а кашу на воде варим».

А они отвечают, мол, пусть твоя девушка надоит молока, мы его процедим, и ты возьмешь с собой.

Наташа как услышала, что ей надо доить, сразу ретировалась. Но я не привык давать задний ход и согласился… А вымя такое большое, оказывается, — я и не пробовал никогда доить. Около получаса просидел под коровой, согнувшись в три погибели.

А она терпеливо все сносила. Литра три молока дала. Подходит молодая доярка: «Ну что мучаешься, больше она все равно не даст».

Долила до полного подойника, процедила и говорит:

«Приходи еще, с тобой веселее!» У них там вообще мужчин не было. Я стал ходить на дойку, потихоньку освоился. Доярки денег с нас не брали.

А мы кашу стали варить на молоке… Прошла пара недель. Доярка, которая меня «курировала», собралась в отпуск. Я к другой Глава первая. Инженер «прикрепился», к Маше. Прихожу, она показала на черную корову: иди, мол, доить. Ну, я и пошел, уже, можно сказать, специалист. Но с этой коровой у меня почему-то ничего не получается… И вдруг чувствую, она садится прямо на меня. И я не могу подняться и держу эту огромную корову у себя на спине. Она меня не отпускает, просто прижимает к земле. Это у нее была такая форма самозащиты. Вот так минут десять я под ней корячился. Вдруг девушка увидела, что происходит, подбежала, ударила ее.

— Посмотри, что тут написано: стельная корова. Она с часу на час родит. Какое молоко она тебе даст?

— Ну так ты же мне сказала: черная корова, я и пошел под черную. А кто их там разберет… Вот такая история со мной случилась в коровнике.

А после второго курса нас отправили на целину. С питанием там было совсем плохо. Родители присылали мне шоколадно-вафельный торт, который считался кошерным. А я уж там добывал компот, булку, сметану. В другой раз я был на целине уже в 1968 году. Собирались ехать вместе с Софой — мы уже поженились. Но она была в положении. И я поехал один: очень нужны были деньги. Подзаработать хотел. Я тогда был в должГлава первая. Инженер ности заместителя командира стройотряда — это было перед пятым курсом. Мы работали в совхозе «Коммунизм» Кокчетавской области, на границе с Омской областью.

И там, в совхозе, произошло ЧП. Тот же самый случай, буквально, что и в институте: токарь замерял крутящуюся деталь штангенциркулем и повредил руку. К нам приходит директор совхоза и говорит: «Ребята, может, среди вас есть токарь, выручайте! Сами понимаете — уборочная, «пальцы» надо точить». А это самая первая деталь, которую я сделал в начале своего трудового пути. Но я не стал сразу предлагать своих услуг.

Сперва пошел к командиру, говорю ему:

«Если надо — пожалуйста, могу и токарем поработать, это для меня пустяки». В стройотряде мы работали с восьми утра до восьми вечера. И договорились так: до пяти часов вечера я работаю в отряде, а потом иду, как говорится, «подрабатывать на сторону».

На следующий день в назначенное время машина меня уже ждала. Ежедневно меня подвозили прямо к станку, на котором я и точил «пальцы». Ко мне приставили человека, его звали «майор», а настоящее имя его было Меир; одному нельзя работать на участке, тем более вечером. Он оказался евреем. Сидел, потом отбывал ссылку, да так там и остался… Глава первая. Инженер Вскоре директор совхоза с удивлением увидел, сколько я могу этих «пальцев» сделать. Работы было много. Трактористы по рублю давали (тогда рубль — это деньги: десять копеек стоило такую деталь выточить), чтобы я им пару лишних деталей выточил про запас. Все заработанные деньги я честно отдавал в копилку стройотряда.

Обычно, когда мы уезжали с целины домой, нам подавали особый целинный поезд.

Такие студенческие целинные поезда шли быстро:

двое суток, и мы уже в Ленинграде. Перед нашим отъездом директор спросил меня, чем отблагодарить за работу? А я-то знаю, как трудно у нас в Ленинграде достать живых кур. Ну я и говорю: «Если можешь, положи несколько штук в ящики, я их возьму с собой». Он дал тридцать кур в двух больших ящиках! Из совхоза к поезду мы доехали на грузовиках. А в поезде я разместил кур в тамбуре. Вагоны-то все отданы нам — целиком. Ну и выходил время от времени их кормить. Пахло ужасно: двое суток три десятка кур все свои нужды справляли в тамбуре. Ребята, конечно, надо мной посмеялись: когда я спал, они даже посадили на меня нескольких птиц. В Ленинграде на вокзале я сказал папе, что нам нужны носильщики, чтобы забрать живность.

Вот уж он удивился!

Глава первая. Инженер В институте учиться было очень легко. Не знаю, чем это объяснить: наверное, моей склонностью к технике. Конечно, мне помог и опыт работы на заводе.

Поскольку я пошел учиться от завода, на завод должен был и вернуться. Мне определили тему: «Автоматизация корабельных установок». И я успешно защитил диплом. Когда вернулся на завод, меня спросили, в какой конструкторской группе я хочу работать: по слаботочной тематике или по автоматике. Слаботочные проекты — все, что связано с телефонной связью, — я воспринимал как «прошлый век». А автоматика — это то, что имело отношение к атомным подводным лодкам.

Меня тянуло туда. И я сказал, что хочу на автоматику. Главный конструктор отдела был другом папы. Он не возражал, и я не только удачно трудоустроился, но и получил неплохой по тем временам оклад — 130 рублей. Инженер первой категории. Да еще оказалось, что прибор, который мы разрабатывали, был точной копией того, что мы делали на кафедре у академика Фатеева, только там его применяли для обработки твердых схем, а здесь — для управления лодкой. Но с точки зрения идеи и ее реализации через компьютер — это было одно и то же. Я был одним из немногих на Глава первая. Инженер заводе, кто мог принять этот заказ и изготавливать необходимые комплектующие. Ведь завод технически всегда отстает от разрабатывающей организации, в которой я некогда работал, — так что мне все это давалось очень легко. Через год я уже был и.о. начальника конструкторского бюро проекта.

К сожалению, мне по-прежнему не давала покоя старая травма головы. Когда надо было сдавать работу — обычно это было в конце месяца, — приходилось сутками просиживать в плохо вентилируемом помещении.

А из-за травмы мне не хватало кислорода.

–  –  –

В июле 1966 года мы, студенты, работали в стройотряде в Бендерах, небольшом молдавском городе. Жили мы в палатках на берегу Днестра, когда ночью на нас напала банда «Казбек», как они себя называли. Бандиты были вооружены арматурой и другими подручными травматическими орудиями.

Они завалили палатку и стали бить по ней арматурой и колом с гвоздем на конце. Один удар пришелся в голову Боре Корогодову. Его убили на месте. Я успел выскочить и схватился с бандитами врукопашную. Физически я был очень силен, и они не могли со мной справиться. Прежде всего, я пытался защитить девушек и дать им возможность убежать. Слава Б-гу, это удалось. Еще один парень, который был с нами — его звали Юра, — тоже убежал и отсиделся в воде. Все это случилось на обрывистом берегу Днестра. Бандитам удалось столкнуть меня в воду. Там я пришел в себя, вылез на берег и снова пошел на них. Так было не раз. И вот когда я в очередной раз вылез из воды, их главарь крикнул: «Все отойдите от него!» Был час ночи — абсолютная темнота. Он замахнулся на Глава первая. Инженер меня дубиной с гвоздем-«двухсоткой»… И вдруг стало светло как днем! Я увидел, что на меня сверху летит эта «пика». Я успел подставить руку и защититься. Гвоздь прошел через нее, но головы не коснулся. И все же я почувствовал кровь на голове — арматурой с нее сняли скальп. Видимо, в какой-то момент я потерял сознание и не помнил, как меня сбрасывали с обрыва. А удар запомнил хорошо, и что инстинктивно защитился от него рукой — тоже помню.

Днестр — река судоходная, и я подумал, что яркий свет возник из-за того, что проходящий мимо пароход прожектором осветил фарватер.

Но потом понял, что это Всевышний не дал мне уйти из этого мира.

Мне крепко досталось: я получил тяжелую травму головы, меня отвезли в больницу и наложили тридцать восемь швов. На суде выяснилось, что бандиты позарились на транзисторный приемник «Альпинист», который тогда только входил в моду.

<

–  –  –

Казалось бы, частный случай в городке Бендеры имел серьезный общественный резонанс. Даже газета «Известия» посвятила этому событию специальную статью.

Глава первая. Инженер Вот как характеризует корреспондент

А. Романов главаря и его банду:

«Их было двенадцать. Но чуть не каждый уже несколько раз задерживался за кражи и хулиганство… В Бендерах личность Чумаченко известна давно.

Воровать он, как и его старший брат, который сейчас находится в тюрьме, начал с детства. Сначала по мелочам, затем — со взломом. Часто убегал из дому, бродяжничал. Два года назад Чумаченко был отправлен в трудовую колонию, но по какому-то недоразумению его освободили и отдали на поруки пьянице-отцу. Парень снова принялся за старое. Весной этого года исполком горсовета отправил его в спецпрофтехучилище. Но пробыл он там недолго.

...Утром в день убийства он появился со своими «корешами» на диком пляже… Выждав удобный момент, они забрались в палатку и украли деньги, часы, шорты. Добычу тут же поделили. На украденные деньги купили водки, вина, устроили пир. Пировали демонстративно на поляне около птицефабрики… А охмелевший главарь тем временем поучал: «Слушайтесь меня, я научу вас, как добывать деньгу на «белую головку»…»

И ведь научил. Всей пьяной компанией отправились на железобетонный завод, прошли в арматурный цех и на виду у работающих начали вооружаться толстыми арматурными прутьями. Чумаченко подсказывал: «Берите крученые, они надежнее».

Глава первая. Инженер

Далее собкор «Известий» пишет:

«…Это случилось на берегу Днестра. Студенты Ленинградского электротехнического института Борис Корогодов, Исаак Коган, Юрий Юрко и четыре их однокурсницы решили летние каникулы провести в Молдавии. После сессии они приехали в Бендеры, облюбовали около реки зеленый пригорок и разбили на нем две белые палатки. Лучшего отдыха, пожалуй, и не придумаешь. А дальше собирались махнуть в Крым.

Об этом и говорили в тот вечер.

В полночь к ним, спящим, подкрались неизвестные, вырвали колья, на которых держались палатки, и начали бить по опавшему брезенту. Били исступленно, изо всех сил, не обращая внимания на стоны и крики.

Первыми выскочили из палатки Коган и Юрко. Они успели помочь девушкам скрыться и тут же попытались дать отпор. Но силы были слишком неравны. Когда они, окровавленные, упали, их сбросили с крутого обрыва в Днестр, рассчитывая, что они утонут. К счастью, этого не случилось.

Бориса Корогодова, когда он выбежал из палатки, ударили по голове чем-то тяжелым, и он потерял сознание. Один из бандитов долго еще бил, его, лежащего, железным шкворнем. При каждом ударе он приговаривал: «Убивать так убивать…»

На второй день Борис Корогодов умер в больнице.

В Ленинграде осталась его одинокая мать».

«Боязливая добродетель», «Известия», 13 октября 1966 г.

Глава первая. Инженер

... По возвращении в Ленинград мама решила показать меня опытному врачу, другу моего дедушки.

Обладая опытом двух революций и трех войн — гражданской, финской и Отечественной, он уверял, что никогда не поверил бы, что пострадавший с такими ранениями головы мог остаться нормальным человеком. Однако после операции голова сильно болела, и мама заставила меня поехать в дом отдыха на зимние каникулы. Я сомневался, стоит ли ехать, ведь некошерные продукты я не ел. Предложил ей взять две путевки с тем, чтобы со мной отправился мой приятель: он съедал бы лишнюю порцию, и тогда мой рацион не вызывал бы никаких вопросов у бдительных граждан. Так и сделали: мама достала вторую путевку, и мы поехали вместе с другом Аликом Поляковым, который учился в Ленинградском кораблестроительном институте (ныне Санкт-Петербургский государственный морской технический университет).

Дом отдыха располагался на Финском заливе — между Репино и Комарово.

…А зима в тот год стояла очень холодная — до минус тридцати восьми градусов. Но все равно я не изменял своим привычкам и ежедневно обтирался снегом. Однажды во время моих экстремальных процедур мимо прошли две симпатичные еврейские девочки. Мой друг, державший мою одежду, сказал: «Посмотрите на этого морозостойкого еврея!» Поскольку телевизор был только в наГлава первая. Инженер шем корпусе, мы вскоре встретились вновь. Так я познакомился с Софой.

Уже в те годы я занимался фотографией. И дома мама спросила, кто эти девочки на фото.

— Новые знакомые, — отвечаю ей. И спрашиваю:

— Кто из них тебе больше нравится?

— Вот эта, — говорит мама и показывает на Софу.

Мне тоже она больше понравилась.

Потом я позвонил Софе и сказал, что могу дать ей фотографии. Мы встретились, потом еще и еще. На 8 Марта я подарил ей цветы. А от нее получил первый поцелуй.

Потом мы с Софой побывали на концерте известной еврейской певицы Нехамы Лифшицайте: это был прощальный вечер — она уезжала в Израиль. С нами отправились наши родители. Получились своеобразные смотрины. Я знал идиш и переводил. Софа не владела идишем, хотя ее папа Семен Исаакович был из традиционной еврейской семьи. Он даже войну прошел с молитвенником. Но кошерного стола они дома не держали. Поэтому, когда я приходил к ним в гости, фактически ничего не ел. Мама Ева Давыдовна сказала однажды дочери: «Если выйдешь замуж за этого парня, тебе придется с ним помучиться!»

Вскоре я увидел, как бесконечно доверяла мне Софа. Потом я понял, в чем дело. У Софы был молодой человек, который хотел на ней жениться.

И когда подошло время обсуждать свадьбу, мама Глава первая. Инженер жениха сказала, что на праздничном столе непременно должны стоять «свиные ушки». Ей возразили, но она настаивала. И тогда Семен Исаакович встал и сказал, что его на этой свадьбе не будет.

Мама Софы тоже поднялась и заявила, что не будет и ее… Все окончилось размолвкой. А между прочим, звали того молодого человека Изей… Так что в противовес тому Изе, на свадебном столе которого должны были непременно присутствовать «свиные ушки», появился другой Изя с иным набором ценностей. Честно скажу, я ни разу не злоупотребил невероятным доверием Софы.

Прошло лето. Мне предстояло ехать на суд в Бендеры. И я захотел встретиться с Софой — она в это время была в круизе по Черному морю на теплоходе «Петр Великий». Родителям я не мог сказать, что решил встретиться с девушкой далеко от дома, — стеснялся. И я придумал историю, что хочу, мол, навестить своих двоюродных сестер в Куйбышеве. А их я попросил прикрыть меня, пока в Феодосии буду встречаться с девушкой! Эта встреча, когда с корабля она увидела меня на пристани, сблизила нас по-настоящему.

В сентябре начались занятия в институте. Мы уже созрели, чтобы создать свою семью. Но тем не менее все произошло внезапно. Октябрь уже подходил к концу, когда она вдруг сообщила мне, что ее родители не разрешают нам больше встречаться.

Глава первая. Инженер — Но почему?

— Да потому, — сказала она, — что мне уже двадцать один год. Я учусь на четвертом курсе медицинского института, и если в ближайшее время не выйду замуж за инженера или врача, работающего в Ленинграде, меня направят по распределению в тьмутаракань. И поэтому они не хотят, чтобы я с тобой встречалась, я должна выйти замуж.

Я не растерялся:

— Хорошо, давай поженимся!

Мне показалось, что она посмотрела на меня с некоторым удивлением. Наше решение застало ее родителей врасплох. Но они не стали противиться естественному ходу событий. Они понимали, что это осознанный выбор Софы. В сущности, они относились ко мне с симпатией.

Когда мы сообщили им, что собираемся пожениться, они не знали чем меня угостить. Я до сих пор помню моченые антоновские яблоки — это был кошерный продукт из овощного магазина, но я его совершенно не переносил.

Потом я и своим родителям сказал, что мы с Софой женимся, им она очень нравилась. Но в ноябре Софа заболела. У нее с детства было больное сердце — мерцательная аритмия. А тут случилось воспаление легких. Я пришел ее проведать. И вдруг она заговорила о том, что мы не должны жениться. «Я больна, ты здоровый. Ты будешь со мной мучиться».

Глава первая. Инженер Я ответил: «Поправляйся…»

А 30 декабря у нас была хупа, почти тайная:

никого из моих товарищей не было — только члены семьи… Наша свадьба совпала с днем пятой ханукальной свечи. И на нашем семейном празднике побывали все раввины Ленинграда, которые в эти дни находились в городе: главный раввин Ленинграда реб Авром Лубанов (Лепле-ров), хасидский раввин Мойше Мордхе Эпштейн, реб Авром Медалье, реб Залман Усвяцов. Все они были столпами религиозного еврейства Ленинграда. К сожалению, у нас не сохранилось ни одного снимка — это было слишком опасно. Мы были студентами, и если бы кто-то узнал, что мы делали хупу по еврейской традиции, нас, конечно, выгнали бы из институтов.

И все равно собралось около шестидесяти человек. Хупу ставили у нас в квартире, в родительском доме. Не у многих евреев была тогда отдельная квартира, как у нас: трехкомнатная, рядом с синагогой. У родителей Софы была одна тридцатиметровая комната. Сперва Софа перешла жить к нам. Потом ее родители купили двухкомнатную квартиру в новостройке, а нам оставили свою комнату. Я сделал из нее две — десять и пятнадцать метров и еще пятиметровую кухоньку и прихожую.

У нас образовалась отдельная квартира внутри коммуналки. Свое пространство.

Глава первая. Инженер …А на следующий день уже была обычная свадьба, мы пригласили студентов: тоже у нас дома, где собралось около ста человек. Как все поместились в девятнадцатиметровой комнате и небольшом коридоре — не знаю.

Так мы с Софой начинали нашу семейную жизнь.

Через год после того как мы поженились, родилась Анечка. Я работал на заводе. Софа стала врачом-стоматологом.

Мы прожили душа в душу сорок два года. Софа не отличалась хорошим здоровьем, но никогда не показывала, что больна. После нее осталась огромная семья — теперь уже двадцать семь внуков и правнуков. Она удостоилась присутствовать при обрезании своего первого правнука, которое проходило в Хевроне. Другой родился через две недели после ее ухода. Его обрезание состоялось в только еще строящейся тогда в Иерусалиме синагоге.

...Ее хватало на всех. Она успевала быть женой, матерью, дочерью. Она несла свет и тепло людям — всем, с кем была знакома. Но Софа целила не только души. Она и врачом была замечательным, в Израиле у нее была клиника. Софа присылала деньги в Москву, что позволило мне создать общину в первый год после возвращения в Россию и поддержать синагогу. Одна женщина из Бней-Брака ездила к ней лечить зубы. Так вот, ее спросили: в Бней-Браке мало стоматологов? Она ответила, что Глава первая. Инженер стоматологи есть, но они умеют лечить только зубы, а Софа и душу лечит. Я думаю, что ее способность каждому отдать тепло души своей, чтобы и у другого человека на душе потеплело, — это и есть самое главное. С ней всегда было тепло.

Она любила детей. Дважды у нее были неудачные роды, и когда она забеременела в третий раз, доктора сказали ей: вы сумасшедшая, как врач вы должны понимать, что подвергаете себя опасности. Она выносила трех дочерей, а потом в Израиле еще мальчика выносила, и еще у нас есть один мальчик, которого она просто приняла в семью, вырастила. Для нее он был дороже всех остальных. Она говорила: не удержала всех детей у себя, чтобы они увидели свет, поэтому Б-г подарил мне душу, которую я могу согреть. Тепло она дарила всем, и на всех его хватало.

Шел 1980 год. Арестовали известного отказника и правозащитника Иду Нудель. Ей дали четыре года ссылки в Томской области за то, что, живя на улице Горького в Москве, она вывесила из окна плакат: «КГБ, отдай мою визу!». Когда люди в штатском начали срывать плакат баграми, эта маленькая женщина (ее рост 1 м 52 см) вскипятила чайник и начала поливать незваных гостей горячей водой.

Несколько раз я посещал ее в ссылке, и однажды она рассказала мне о своей тяжелейшей проблеме, связанной с женскими болезнями. Я пообещал приГлава первая. Инженер везти врача. Это были трудные времена: посадили Щаранского, Слепака, других отказников. Я уговаривал врачей поехать к ней, но они молча отходили в сторону. Добраться к месту ссылки Иды можно было только на катере. Зима в тех краях наступает рано, навигация на Оби кончалась в середине октября.

А дальше нужно ждать января, чтобы проехать по крепкому льду реки. Мне ничего больше не оставалось, как обратиться к Софе: может быть, как врач и как женщина она все-таки сможет помочь Иде? Она согласилась, и вовремя: едва ли не последний катер отходил от причала… На пристани собралось очень много народу — и пяти таких суденышек не хватило бы, чтоб забрать всех желающих. Мы везли провиант на всю зимовку— сто пять килограммов. Все это размещалось в рюкзаках и коробках: у меня был один рюкзак спереди, другой сзади и две коробки в руках — всего восемьдесят пять килограммов. Вскоре судно полностью загрузили, и матрос закрыл проход. Корабль отчалил. И тут… Я не знаю, откуда у меня взялись силы, вместе с грузом я перепрыгнул через ограждение и оказался на палубе. Как я сумел преодолеть препятствие, — непонятно. Капитан сказал: «Ладно, раз такой смелый, пусть плывет». Я говорю ему: «У меня жена в положении на пристани осталась». Капитан командует: «Задний ход! Спустить трап!»… В итоге Софе все же удалось сесть… Глава первая. Инженер Все бы хорошо, вот только я надорвался и больше не мог нести весь груз разом, пришлось перетаскивать по одной коробке до дороги. Нужно было еще несколько километров подъехать на машине.

Темная ночь, мы голосуем, никто не останавливается. С трудом нам удается остановить грузовик.

Но шофер в кабину нас не сажает, боится милиции.

Пришлось лезть в кузов и лечь на дно, чтобы нас не было видно. После уборочной в кузове было рассыпано зерно. И на этом зерне нас, как на подшипниках, мотало от борта к борту. Одной рукой я схватился за борт, а другой взял жену под мышки.

Так мы доехали до Иды. И Софа помогла ей… А для меня Софа была настоящей боевой подругой в самом высоком понимании этих слов.

Мы были в отказе четырнадцать лет. А каково это — держать еврейский дом «на семи ветрах», куда иностранцы приходят, где занятия идут, где вся еда должна быть кошерной? Притом, что Софа работала… Когда она подала документы на выезд в Израиль, к ней приставили заместителя секретаря парторганизации, чтобы та следила, не подложила ли Софа лишнего мышьяка советским гражданам.

И женщина эта виновато говорила ей:

«Софочка, ты уж прости, у меня такое задание; ты же мне зубы лечила, я знаю: ты у нас лучший стоматолог». Ну а потом Софу вообще уволили. Но она не хотела терять квалификацию. И мы договоГлава первая. Инженер рились в другой клинике, где ее хорошо знали, чтобы она работала по выходным на подмене врачей.

Жить в отказе — это значит находиться в постоянной тревоге: за детей, за мужа, за друзей. Когда я начал заниматься шхитой — кошерным забоем скота, ей приходилось мочить мясо, рассылать в посылках по всему Советскому Союзу. Когда приезжали ученики, она должна была их принять, накормить. Это продолжалось с 1972-го по 1986-й годы; Софа была образцовой еврейской женой, вела дом, растила детей да еще работала — нагрузка экстремальная.

Она очень любила Израиль. И в Россию вернулась только потому, что чувствовала: мы должны быть вместе. Потом она привыкла к новой роли, особенно в последние годы, когда стала просто необходимой для всей общины. Лучше всего об этом рассказал один гость, случайно оказавшийся в нашем доме на праздновании Субботы. Когда он пришел к нам, его встретила улыбка, которая, казалось, ждала его все время, пока он был в пути.

Он оставил свои вещи и пошел молиться. А потом стал свидетелем того, как дом стал наполняться гостями. Загорелись субботние свечи, еда подавалась на стол. Казалось, что все это работает само собой, автоматически, как будто всем этим сверху руководит некто, но никак не женщина, которая сидела вместе со всеми. Это и есть Высший порядок, который она смогла создать.

Глава первая. Инженер Несколько лет назад Софа организовала клуб «Аидише маме»12. Это даже не клуб — просто встречи. По средам собирались женщины, девушки, девочки и обсуждали вопросы еврейской религиозной жизни. Встречи проходили у нас, чтобы показать настоящий теплый еврейский дом. Собиралось так много народу, что все с трудом размещались. Я предложил им конференц-зал синагоги, там гораздо просторнее. Но Софа сказала, что женщины хотят собираться дома. Только здесь она могла одарить всех настоящим домашним теплом. Занятия и сегодня продолжаются у нас. Эту традицию приняли наши дочери. В результате они многим помогли организовать хупу, подготовиться к свадьбе, пройти гиюр — сдать экзамен при переходе в иудаизм.

Может, это звучит пафосно, но муж и жена — и в самом деле единое целое. Особенно это чувствуется, когда они живут в одном духовном порыве. Не просто одной жизнью, а в одном порыве. Так сложилось, что те сорок два года, которые мы были вместе, и стали тем самым порывом в причастности к еврейскому народу, и не только к еврейскому, поскольку не только евреи получили тепло от общения с Софой.

Ребецен должна быть образцом служения для общины, особенно для женщин. Я думаю, не много найдется таких, как Софа. Это был лучший пример немногословного, без всяких прикрас, естественного служения Всевышнему, служения — с радостью.

Глава первая. Инженер …Она ушла очень быстро, мгновенно. Ушла, когда готовила микву. Женщина сказала, что перед родами хочет окунуться в микву. Но сделает это, только если ей наберут новую воду. Вода, которая была в микве, проходила фильтрацию двадцать часов из двадцати четырех. Только на четыре часа, когда вода находится в ванне, фильтры отключены. «Свежая» вода из водопровода еще не прошла через столько фильтров, сколько та, которую придется слить. Но раз женщина хочет, — пожалуйста. Софа наполнила микву, пошла поговорить с внучкой по телефону… И все… Полтора часа ей делали искусственное дыхание.

Всевышний призвал ее к себе… «Мицвомобиль № 1 в СССР» («Москвич-408» 1973 г. выпуска) ведет Ицхак Коган. 1985 г. Ленинград Село Кривошеино Томской области. Софа Коган зажигает субботние свечи Ида Нудель и Софа Коган. 1980 год Три сестры «в отказе». 1983 год. Ленинград Село Кривошеино Томской области. Ицхак Коган, Ида Нудель и Софа Коган. 1980 год

–  –  –

Мой друг Алик Шейнин говорил: «Изя, вам удаются вещи, которые не под силу даже многим, собравшимся вместе».

Я помню все, что происходило в годы отказа, и сегодня я стараюсь следовать той же модели поведения. Один из неписаных законов шхиты гласит: если ты резал птицу или корову и в это время повредил палец, но не почувствовал, не заметил, значит, шхита кошерная; если же почувствовал порез, стало быть, шхита некошерная, поскольку, заметив неладное, ты, скорее всего, вздрогнул, промедлил.

Что нужно, чтобы ты не почувствовал повреждения?

Нож должен быть безупречно острый. Тогда все произойдет мгновенно.

Модель поведения при шхите я перенес на события своей жизни. Все нужно делать быстро, с ювелирной точностью, надолго не задерживаясь на сцене.

Глава вторая. Отказник

К концу 1971 года я узнал, что специалистов с нашего завода посылают в Сирию и Египет. С этими странами Израиль находился в состоянии войны. И я, почувствовав, что косвенно тоже участвую в борьбе против Израиля, решил подавать документы на выезд.

В 1972 году, после того как я уволился с завода, мы были готовы к этому решительному шагу, но внезапно умер Семен Исаакович, Софин папа. Ева Давыдовна, моя теща, попросила, чтобы мы повременили с отъездом: нужно было поставить памятник.

5 сентября 1974 года мы получили отказ. Это был настоящий шок. После отказа ты оказывался полностью отрезанным от общества, в котором рос, учился, трудился. Окружающие сторонились и избегали тебя, ты становился персоной нон грата даже в своем кругу. Конечно, я понимал, что нам могут отказать, такие случаи были нередки.

Но все равно это было, как удар молнии. Я был совершенно подавлен.

Когда я выходил из ОВИРа на улице Желябова, этажом ниже, прямо на лестничной площадке, стояли ребята, которым отказали в разрешении на выезд еще раньше.

«Ну что, получил отказ? — спросили они. — Будешь пятьдесят третьим».

Глава вторая. Отказник Меня занесли в список отказников под номером 53. В сущности, это была совсем небольшая группа: немногим более полусотни семей в огромном городе. И нам ничего не оставалось, как начать создавать сообщество отказников, помогать друг другу, поддерживать, в чем можем. Мы вместе учили иврит и английский язык. Особенно иврит, потому что большинство из нас собиралось ехать в Израиль. Я умел читать на иврите, но разговорного языка не знал — мой иврит был языком молитв.

Занятия происходили у нас дома. Люди боялись предоставлять свои квартиры, а мы были молоды и мало задумывались об опасности. Казалось, что теперь-то бояться нечего — мы ведь и так уже заявили, что хотим уехать.

Вообще, сообщество отказников было очень дружным. Существовал такой порядок: получив разрешение, семья не могла уехать, пока не отремонтирует свою квартиру, которая остается в ведомстве ЖЭКа. Не у всех были деньги, чтобы нанять рабочих, не все умели ремонтировать своими руками. У нас организовалась специальная группа помощи по ремонту квартир. Я вошел в нее. Отказники — особая общность. Мы не только отмечали вместе еврейские праздники, но и сообща заготовляли грибы — бывало, огромное количество: солили, мариновали. Софа умела отГлава вторая. Отказник лично мариновать грибы и учила этому молодых хозяек. У меня была машина, благодаря этому мы были мобильны. Вообще, в нашей среде царила атмосфера взаимовыручки и поддержки.

Меня, конечно, вскоре вызвали в КГБ и сообщили, что я никогда никуда не уеду, потому что являюсь носителем государственных секретов.

Если я действительно хочу покинуть Советский Союз, то должен сотрудничать с органами. На что я по наивности ответил: мол, ничего такого, что вас интересует, я не знаю. Офицер, который вел беседу, сказал, что это не мое дело: я должен сообщать все, что знаю, а уж они там разберутся что к чему. Он подчеркнул, что мы можем встречаться даже с гостями из-за границы, но при этом я непременно должен докладывать органам обо всем услышанном. И на этом встреча закончилась.

Больше я не реагировал на приглашения по телефону — нас научили, что на телефонный вызов мы можем не являться. Тогда за мной приехали на машине прямо домой. Во время новой встречи я сказал, что пришел к окончательному выводу: если я буду с вами сотрудничать, мне неГлава вторая. Отказник зачем ехать в Израиль. На этом наш «плотный контакт» окончился, хотя вызовов было еще много по разным поводам. Но я занял твердую позицию: ни на какие темы больше разговаривать с ними не стану, имею на это законное право. Так это и было на протяжении многих лет.

Когда я начал заниматься шхитой, в КГБ об этом узнали очень скоро. Однажды ко мне на работу пришел сотрудник госбезопасности и сообщил моему начальству, что я режу кур иудейским способом. Проинформировали, так сказать, чтобы знали, чем занимается их сотрудник. Меня вызвали на ковер: мол, от товарища из КГБ поступил сигнал, что режешь кур в рабочее время. Формально это была правда — ведь у меня было свободное посещение. В то время я работал по обслуживанию холодильных установок. И передо мной была поставлена простая задача: все оборудование должно действовать исправно. У меня в распоряжении была машина, в ней полно деталей, и я мог прямо на месте починить холодильник. У меня всегда все было в порядке. Но после того как выяснилось, что я режу кур в рабочее время, да еще иудейским способом, начальство должно было отреагировать немедленно. Мне объявили, что с 9 утра до 6 вечера я должен находиться на службе. Отныне все заявки на ремонт холодильников я буду получать в управлении и отсюда же выезГлава вторая. Отказник жать на места. Конечно, теперь я больше не стал ездить на своей машине, а пользовался городским транспортом. Приходилось мотаться и за город, тратя на дорогу иногда по нескольку часов. Я диагностировал технику и делал заявку на детали, необходимые для ремонта. Проходило три-четыре дня, пока заявку удовлетворяли. А за это время в холодильнике портились все продукты. Так прошел месяц. И убытки от такой работы оказались слишком большими. Начальник мне говорит: «Делай что хочешь, только чтобы все работало как прежде, остальное меня не касается».

У меня снова появился свободный рабочий график.

И все-таки время от времени к моему дому подъезжала машина, мне звонили по телефону и просили выйти для разговора. Я решил, что при таких встречах нужно больше молчать. А что я мог сказать? Вот я и молчал. Во время «бесед» меня продолжали склонять к сотрудничеству. О том, что Софа в положении, они узнали раньше моих родителей. «Вы же понимаете, что, если вы не будете с нами сотрудничать, вы никуда не уедете», — говорили мне. И еще они говорили, что всякое может случиться с молодыми женщинами… В последние годы перед отъездом меня больше не вызывали, запугивали по-другому. Машина с прослушкой часто дежурила возле моего дома.

Глава вторая. Отказник Тогда, в 1983 году, ко мне на работу приходил сотрудник КГБ, которого я знал как Александра Беляева, я так и не узнал его настоящего имени, хотя потом мы с ним встретились еще раз… Когда я вернулся в Советский Союз, мне пришлось выступать по телевидению в связи с конфликтом вокруг библиотеки Любавичского Ребе.

Этот человек увидел меня. Он связался с моим братом в Ленинграде и сказал, что хочет со мной встретиться. Мне тоже было интересно с ним поговорить. И как только я оказался в Ленинграде, позвонил ему, и он пригласил меня к себе домой.

Я поехал к нему в Автово, новый питерский район.

Обычная «хрущевская распашонка», трехкомнатная. Он меня встречает, говорит, что рад моему приходу и что хотел встретиться со мной только с одной целью: попросить прощения. И начинает рассказывать свою историю.

Мы с ним одногодки —1946 года рождения.

Мы одинаково начинали наш трудовой путь: в возрасте пятнадцати лет он пошел учеником токаря к станку, и я также встал к токарному станку в пятнадцать лет. В семнадцать лет он, как и я, окончил вечернюю школу. Я поступил в Ленинградский электротехнический институт им. Ульянова (Ленина) на факультет автоматики и телемеханики, он пошел в школу КГБ. Он продвигался по своей службе, я — по своей. Когда я оказался Глава вторая. Отказник в отказе, ему поручили следить за мной. Коган, мол, человек ненадежный, неугодный и никогда не уедет. Кое-что я видел и знал. А то, что было скрыто, я никогда не узнаю. Например, когда мы уезжали, около нашего дома была выставлена какая-то непонятная охрана. К нам шел огромный поток людей прощаться, он не прекращался до шести часов утра, пока мы окончательно не ушли из дома. У подъезда стояла группа людей в штатском, и было видно, что они следят за порядком, чтобы никто не «возникал» из соседей, чтобы не было провокаций. Они, как и мы, не были заинтересованы в скандале. Я не знаю, кто это организовал, я так у него и не спросил. Как бы там ни было, он следил за мной — это была его работа.

Когда меня выпустили в Израиль, он понял, что вся его работа бесполезна и бессмысленна.

За все эти годы, что он наблюдал за мной, никаких антисоветских настроений он не заметил. Он видел обыкновенного религиозного человека, который соблюдал традиции своей веры. И когда меня все-таки отпустили, он на всю эту канитель плюнул, ушел из органов и снова стал токарем.

«Я хотел попросить у тебя прощения, чтобы ты на меня не держал зла!» — сказал он.

Я ответил, что у меня нет к нему никаких претензий: он делал свое дело, а я — свое.

Глава вторая. Отказник И я начал готовиться к репатриации. Правда, когда уходил с завода, мне сказали, что я никуда больше не устроюсь. Тем не менее я искал другую работу и наконец нашел место старшего инженера на «Водоканале». Сначала вроде бы все шло нормально. Но когда я пришел, чтобы приступить к своим обязанностям, на входе мне сообщили, что был соответствующий звонок, и на работу они меня взять не могут.

Тем временем председатель садоводства в Васкелово под Ленинградом, где у нас была дача, сказал моему папе, что им нужен человек для работы в летнем магазине. «Может быть, — сказал он, — твой сын взялся бы за это дело?» Я предложил составить мне компанию своему родственнику, сыну Залмана Усвяцова Яне Усвяцову, который тоже собирался в Израиль. Он согласился.

Так мы стали работниками летнего продуктового магазина: я был оформлен заведующим, а Яня — продавцом.

Директор Управления рабочего снабжения Герман Дмитриевич Жеребцов время от времени приезжал к нам на своей «Волге», смотрел, как мы работаем, проверял нас. Он говаривал: «Ребята, дорогие, а не получится ли у нас: мол, торговали Глава вторая. Отказник — веселились, подсчитали — прослезились?» Но все шло нормально. Сезон закончился, магазин закрыли, я полностью отчитался, сдал все дела даже с небольшой прибылью.

— А строить умеешь?— как-то спросил меня Герман Дмитриевич. — Мне надо построить универсам из трех павильонов для сотрудников Метростроя на станции метро «Звездная».

— Могу.

— Ну, тогда приступай!

Мне выделили стройгруппу. И я построил три павильона шесть на десять метров, соединил их буквой «г» в единый комплекс. С паровым отоплением. Получилось что-то вроде сельского универмага. То, что и надо было: временная торговая точка. Может, он и сегодня стоит на Звездной улице в Питере, не знаю.

Сдаю объект. А Жеребцов мне говорит:

— Все нормально; ну вот, теперь принимай!

Этот магазин предлагал широкий ассортимент товаров: от крупы, колбасы, фруктов, мяса, рыбы до автомобильных покрышек и ковров.

Дефицит, одним словом. Снабжение — прямо из Финляндии.

Я ему говорю:

— Герман Дмитриевич, вы же знаете, что я в «отказе»!

Он ответил:

Глава вторая. Отказник — Ну и что, я же с тобой!

В сущности, это был «блатной» магазин. И мне это, в общем, не нравилось. Я понимал, что нельзя подвергать себя такой опасности. Я уже начал изучать иврит, ко мне тянулась родня. Когда меня вызывали на допросы в Большой дом, как правило по «еврейским делам»

(например, по «делу Щаранского»), передо мной всегда перелистывали накладные, показывая, что моей работой плотно интересуются. В конце концов, проработав года дватри, я уговорил Жеребцова перевести меня из универсама в техническую группу Управления рабочего снабжения (УРС) Севзаптрансстроя.

Эта организация имела статус министерства и курировала весь Северо-Западный регион СССР. Они занимались прямыми поставками.

Я ездил в Архангельскую область на границу с финнами, откуда поставляли лес в Финляндию, а оттуда получали товары и продукты.

Фактически все годы отказа я работал в этом учреждении.

В целом, на работе люди относились ко мне нормально, даже с симпатией. Многие знали, что я был инженером, потом попал в отказ. О моей религиозности не догадывались. Видимо, в СССР никто тогда не предполагал, что бывают религиозные евреи. Видя мою бороду, все Глава вторая. Отказник вокруг говорили: «Ты у нас, как Фидель Кастро!»

При этом моя борода никак не соотносилась с религиозностью: никто не видел религиозных евреев с бородой.

Я никогда не молился публично. Но однажды, когда мы с напарником по ремонту холодильников Олегом Дроздовым задержались на работе, я вдруг увидел, что подошло время «минхи»13. Мы работали в подвале какого-то магазина и не могли никуда уйти, пока ремонт не будет закончен. Я забрался в укромный уголок и начал читать «Шмоне Эсре», молитву, во время которой нельзя отвлекаться и двигаться с места. А напарник кричит мне: «Исаак, передай ключ!» Я не реагирую — не могу, пока не закончу. Когда молитва подошла к концу, вижу, он стоит рядом. «Как тебе не стыдно, почему не сказал? — говорит. — Если бы я знал, что ты молишься, разве я стал бы тебя тревожить!»

Это показывает отношение ко мне, религиозному еврею, простого русского человека.

Однажды произошел курьезный случай, связанный с так называемыми «черными» субботами, которые время от времени случались в нашем городе. Шутники говорили: «Ленинград славится белыми ночами и «черными» субботами». Обычно такие дни были приурочены к ленинскому коммунистическому субботнику, коТак было?

— Да, было. Только одну фразу он не сказал, что я готов отработать в любой другой день.

Начальник спрашивает у мастера:

— Он так сказал?

— Да.

— Ну, тогда извинись перед ним. И я, Исаак, перед вами извиняюсь.

Перед тем как выдать разрешение на выезд, меня вызвали в ОВИР. Этот день выпал на 12 Таммуза по еврейскому календарю — День освобождения VI Любавичского Ребе из тюрьмы. Мне сказали, что я должен заново собрать все документы. Я понял, что разрешение уже близко. Пришел на работу и сказал: хочу, мол, уволиться, потому что скоро мне дадут разрешение на выезд.

— А если не дадут, что ты будешь делать?

— возразил начальник.

— Значит, буду решать проблемы по мере их поступления.

— А я предлагаю тебе остаться. Мы будем вызывать тебя только в случае крайней необходимости. А если уйдешь, как будешь кормить детей?

Действительно, в течение четырех месяцев меня держали на работе, платили зарплату и за все время только два или три раза вызвали по срочному делу.

Глава вторая. Отказник Отношение советских властей к отъезжающим за рубеж и отказникам и отношение к ним простых людей — это совсем не одно и то же. Я хочу это подчеркнуть. Я много раз видел, как к нам с симпатией относились неевреи. Особенно, когда я начал заниматься шхитой, всегда чувствовал уважение людей — как к специалисту, добросовестно выполняющему свою нелегкую работу.

Впервые за пределами нашего семейного очага я отпраздновал Хануку уже в годы отказа.

Собраться вместе, организовать общий еврейский праздник — таким было единодушное желание всех наших ребят. Нам ничего не оставалось, кроме как быть вместе, держаться друг за друга. Слишком часто мы оказывались отвергнутыми не только официозом, но и «своими»

евреями. Только внутри нашего сообщества мы чувствовали себя комфортно.

Шел 1975 год. Мы решили, что сможем обмануть советскую власть, отметив Хануку публично. Благо, среди нас оказалась пара недавних новобрачных. Мы попросили их заказать свадебный ужин в ресторане «Метрополь» на Глава вторая. Отказник один из ханукальных дней. Они так и сделали.

Мы предусмотрительно не стали собираться в условленном месте и двигаться на праздник большой толпой, а приходили парами, как это обычно бывает на дружеских торжествах и вечеринках. Приходим, как условились, в «Метрополь» и видим, что в ресторане работают люди в противогазах и масках с баллонами химикатов. Нам объяснили, что СЭС обнаружила микробы желтухи и проводит дезинфекцию; ресторан, стало быть, закрыт на санобработку и, соответственно, наш праздничный ужин отменяется. Мы поняли, что за нами следят. И, очевидно, это было не только в день праздника, но и на протяжении многих дней и даже месяцев.

Но мы решили все-таки не отказываться от нашей затеи и направились в ресторан в подвале, который находился на Невском проспекте напротив Дома книги. Ребята пошли вперед, чтобы договориться заранее. Но только они начали переговоры, как к администратору подошел какой-то человек, что-то ему шепнул, и нам сразу отказали. Стало ясно, что у нас ктото прочно сидит «на хвосте».

Тогда мы решили послать вперед двух особенно бойких ребят — Сашу Чертина и Сашу Белкина, абсолютно отделив их от «основной группы». Они должны были пойти по НевскоГлава вторая. Отказник му проспекту в сторону Московского вокзала — там и в те времена было немало заведений общепита. Мы договорились, что, найдя подходящее место, один из них остается, а другой возвратится за нами, никому ничего не сообщая о своих намерениях. Только мне и еще одному парню скажет, куда нужно зайти, а мы уж встретим остальных. В результате они сняли кафе на углу Литейного и Невского проспектов — зал на втором этаже. Предупредили администрацию, что сейчас придет на ужин группа, человек пятьдесят, с поезда дружбы «Махачкала — Ленинград». Швейцару объяснили, что снято все помещение и попросили посторонних не пускать — только наших, которых мы сами покажем. Подходим к кафе, нас встречает наш «гонец». Заходим. Вдруг замечаем, что среди нас затесался незнакомый человек, который показывает швейцару удостоверение. Наш «старший» говорит: «Этого не пускайте, он не из нашей группы!» Швейцар, надо сказать, был довольно пьян, но тут не растерялся. «Ты не Махачкала, — говорит он. — Уходи!» Мы всетаки вошли, сели за столы, даже успели что-то заказать… И вдруг гаснет свет. Заходит наряд милиции и сообщает, что по техническим причинам ресторан закрывается, просьба освободить помещение. Мы объясняем, что уже заказали Глава вторая. Отказник кое-что и должны оплатить. А тем временем на столах разложили приборы, ставят воду, хлеб… Нам говорят: ничего не надо, тут без вас разберутся, вы должны покинуть помещение. Но мы решили хоть одну песню спеть вместе. Положили руки друг другу на плечи и спели «Атикву».

Вышли спокойно, без конфронтации с милицией. На улице рядом с кафе увидели машины:

«уазики-пирожки», в которые, в случае сопротивления, могли бы нас быстро загрузить и отправить «куда следует».

Проходит пара месяцев. Урок не прошел даром. Нам удалось организовать Пуримшпиль, традиционное карнавальное представление праздника Пурим14, на который собралось полторы сотни человек. Наверное, это был первый Пуримшпиль в Ленинграде за все послевоенные годы. Думаю, что до войны, в двадцатые-тридцатые годы, еще сохранялись какие-то традиции праздника Пурим, а потом — вряд ли.

В тот день мне довелось сыграть Ахашвероша, одного из главных персонажей праздничного карнавала.

Мы даже не знали всех, кто к нам пришел.

Среди гостей оказалась дочь начальника Ленинградского ОВИРа, нееврейка, со своим молодым человеком — евреем.

Глава вторая. Отказник Сценарий был довольно острый, ведь в Пуримшпиле языком героев древности можно говорить о сегодняшней жизни. Закон чтения Свитка Эстер однозначно говорит: тот, кто слушает Мегилат и думает, что речь идет о событиях давно ушедших дней, ошибается: он еще не готов к исполнению заповеди слушать Свиток. Нужно понимать, что сегодня все еще живы Ахашверош, Мордехай и, конечно же, Аман;

сегодня, в сущности, сохранена вся система, всегда готовая избавить мир от евреев. Этому нужно противостоять. Но есть только одна возможность победить зло: восстановить связь с Всевышним через Тору и ее заповеди.

После Пурима мы были особенно воодушевлены, поскольку все прошло отлично. Постановку мы готовили у нас дома в двух смежных комнатах: салоне двадцати двух метров, который был сценой и зрительным залом одновременно, и комнате десяти метров — гримерной для артистов. Прямо на выходе из маленькой комнаты стояла ширма — что-то вроде задника и кулис. Зрители смотрели это представление, стоя плотной массой, сидели друг у друга на головах и плечах.

Поскольку Пуримшпиль имел успех, нас попросили повторить программу в других местах.

Вот тут мы почувствовали, что за нами приГлава вторая. Отказник стально следят. На следующий год мы были более осторожны и никому никаких подробностей не рассказывали, называли только станцию метро, возле которой собирались на Пуримшпиль.

Все думали, что праздник будет у нас дома. Но мы решили провести его в другом месте. Чтобы как-то избежать слежки, я решил опоздать на полчаса. Со мной была моя средняя дочь Сима, еще совсем ребенок. Когда мы подошли к квартире, у дверей уже стояли милиционеры.

Они попросили мой паспорт. Сказали, что документы в порядке, но пустить нас не могут. В это время моя старшая дочь Аня, которая в тот день играла роль Эстер, увидела нас в глазок и открыла дверь. Это позволило мне протолкнуть Симу в квартиру. В это время откуда-то сверху возник товарищ в штатском, встал между мной и дверью и закричал на милиционеров: как это они пропустили в квартиру ребенка! Он велел сопроводить меня в отделение. Я шел впереди, они позади. И тут начались пуримские чудеса… Только я вышел на улицу, как к подъезду подрулило такси, из которого собирался выйти мой приятель. Дальше — как в кино. Он открывает дверь машины и показывает мне, чтобы я быстрее садился. А поскольку я был на несколько метров впереди милиционеров, мгновенно вскочил в машину и уехал!

Глава вторая. Отказник

Свидетельство очевидца

Мы подошли к дому, где праздновали Пурим. Папа сказал, что войти туда невозможно, поскольку за домом явно следят люди в штатском. Надо подождать.

Мы сели на лавочку в ближайшем сквере. Запомнила папину фразу: у чекистов развита интуиция, и когда на них смотрят даже сзади, они это чувствуют и всегда оборачиваются… Надо же: столько лет прошло, а я помню!

Через некоторое время стало ясно, что они и не думают расходиться: их становилось все больше и больше. И тогда мы решили, улучив удобный момент, когда они на минуту отвлекутся, проскочить в подъезд. Мы действовали очень быстро.

Но, поднявшись на этаж, увидели на лестничной клетке человека в милицейской форме, который преградил нам дорогу:

площадка была такой узкой, что своими руками он доставал от стены до стены… Пока папа выяснял, на каком основании нас не пускают в квартиру, за дверью услышали шум, приоткрыли ее и из-за милицейской спины стали показывать знаками, чтобы мы побыстрее проходили.

В квартире была моя старшая сестра Аня, которая участвовала в Пуримшпиле и пришла на репетицию заранее.

Глава вторая. Отказник Папа меня слегка подтолкнул и, поскольку я была маленьким ребенком, мне удалось проскочить под расставленными руками милиционера. Едва я оказалась в комнате, дверь за мной закрылась. Потом папа рассказывал, что милиционер очень разозлился и сказал, что сейчас вызовет подкрепление… Папа спустился вниз, и ему удалось быстро сесть в подъехавшую машину, тем самым избежав ареста.

Мне было тогда лет шесть, но я все помню хорошо… Правда, сам Пуримшпиль я запомнила хуже. Когда я вошла в комнату, представление уже подходило к концу… Зато я помню праздник, который проходил за год до этого в нашей квартире: было очень много народу… Запомнилось ощущение драйва, какой обычно бывает, когда сделал что-то очень хорошее, но запретное… Когда одержал пусть небольшую, но явную победу. Это ощущение передалось всем участникам вечера. Поскольку времена были опасные, люди, которые принимали решение следовать еврейским традициям, чувствовали себя одной семьей — такое было чувство… Сегодня, когда я сама воспитываю детей, легче сравнивать… Мне было одиннадцать лет, когда мы уехали в Израиль. Все годы учебы в СССР я чувствовала себя совершенно чужой среди своих сверстников.

И дети вокруг меня не вызывали во мне особенного интереса. У нас в классе был мальчик Миша Перельман Глава вторая. Отказник — его все дразнили, бывало, доходило и до драки… А я, Симона Коган, никогда не страдала даже от намека на антисемитизм. Просто они чувствовали, что я совершенно другая, без всяких точек соприкосновения с ними. Сейчас я вижу: гораздо лучше, когда у ребенка есть друзья, когда в школе его интересует не только учеба, но и социальная жизнь — это способствует его взрослению, его адаптации к социуму. Я же ходила в школу только для того, чтобы получать знания и отметки за них. Это была иная траектория взросления. После переезда в Израиль должно было пройти несколько лет, пока я научилась жить в коллективе… Несмотря на то что мы были лишены детского общества, сейчас мы не вспоминаем об этом с сожалением, поскольку причастность к ценностям нашего дома, особая теплота семейных отношений смогли компенсировать отчужденность от окружающего нас мира. Все, что мы делали в семье, было полно радости. В этом заслуга моих родителей.

–  –  –

только на столе, но и в доме. Какая уж тут заводская столовая! Ребята знали меня как инженера, но не как религиозного еврея. Я пытаюсь им объяснить: ничего квасного есть нельзя, такова заповедь, а иначе это будет уже не Пейсах, а просто вечеринка. «Ай, брось ты, Изя!», — отвечали они.

Вижу, меня не понимают.

Домой пришел расстроенный, рассказываю все Софе. А сам намекаю, что надо бы дома у нас отметить праздник.

Мы уже переехали с Невского, 18 на Владимирский проспект, 3. Живем в самом центре Ленинграда.

«Может, возьмемся?» — спрашиваю. Она отвечает: «Я одна не справлюсь, если ребята-отказники мне помогут, тогда конечно!»

Мы жили в коммунальной квартире, и все пасхальные приготовления требовали особых ухищрений. Надо было готовить по ночам, чтобы соседка в это время не стряпала на кухне. Двое наших — Лева Фурман и Юлий Королин — помогали Софе в приготовлении к Сейдеру. Мы составили список тех, кто хотел прийти, оказалось сорок пять человек. Я технарь и понимал, что в двадцатиметровой комнате усадить столько людей непросто. Взял лист бумаги в клеточку и сделал план рассадки в масштабе. У меня получилось, что каждый человек должен занять отрезок Глава вторая. Отказник в тридцать сантиметров длиной, что для наших еврейских поп не очень-то удобно. Каждый стул занимает минимум сорок два сантиметра. Я положил доски на табуретки. И понял: если мы хотим разместиться, участники Сейдера должны сесть в шахматном порядке.

Среди предполагаемых участников оказалось только две семьи, кроме нас соблюдавшие еврейские традиции: Даня и Сара Фрадкины, наши близкие друзья. Остальные были нормальными советскими евреями с нормальным советским воспитанием. Я спрашиваю Даню: «Ты можешь провести Сейдер?» Он ответил, что для такого числа людей никогда не вел пасхальное застолье, разве только для своих домашних. «Ну а я вообще никогда не вел, — ответил я, — только видел, как это делают старшие. Значит, Сейдер придется вести тебе».

Ладно, договорились.

В назначенный день все собрались вовремя.

Только сели за стол, стучат в дверь. Мы уже знаем, что раз все гости на месте и кто-то еще пришел неожиданно, значит, это, как говорится, «проверка на вшивость». Открываю дверь. Стоит мальчик лет двадцати и на ломаном английском что-то мне объясняет. Примитивный английский я кое-как понять могу: здесь, мол, должен проходить Пасхальный Сейдер, и он хочет в нем участвовать.

Глава вторая. Отказник — Откуда вы? — спрашиваю.

— Я приехал из Англии.

— Ладно, — говорю, — проходи.

Будь, что будет!

Потом выяснилось, что парень специально поменял израильский паспорт на английский — он был выходцем из Англии: в новом паспорте не было никаких израильских записей и штампов, способных привлечь внимание властей. Где-то он услышал, что у Изи Когана по такому-то адресу евреи соберутся на Пасхальный Сейдер!

Вот он-то и провел этот Сейдер понастоящему, и великолепные пасхальные мелодии звучали весь вечер, несколько часов подряд.

Мы этот праздник никогда не забудем. Софы уже нет, а я до сих пор помню. Отказники Цирюльниковы — под семьдесят им уже было — рыдали.

Они вспомнили, как в тридцатых годах у бабушки праздновали Пейсах почти в полной тишине, чтобы не привлекать внимания бдительных соседей.

Но и этот наш Сейдер не остался незамеченным властями. В тот год на майские праздники едва ли не впервые были выходные с переносами — четыре дня. Накануне пришла повестка с приглашением явиться в ОВИР. Мы подумали, что после Пейсаха мы наверняка выйдем из Египта — нас отпускают в Израиль. Четыре дня ожидания! Какое было волнение: мы понимали, что Глава вторая. Отказник сейчас должно совершиться чудо! Третьего мая звоню в ОВИР. А мне в ответ: мы вам ничего не посылали.

— Как не посылали? У меня в руках бумага!

— Это какая-то ошибка, может, другого Когана вызывали? Мы ничего не знаем и вам никаких повесток не присылали.

Но открытка-то есть: приглашение явиться третьего мая! Значит, за эти дни произошли какието изменения… В среде отказников заново родилась традиция совместного празднования Субботы. Мы не обладали подлинными знаниями еврейского наследия, но зато у нас было желание собираться вместе. Мы зажигали свечи, пели субботние песни. Софа готовила настоящий еврейский стол с фаршированной рыбой и чолнтом15.

Однажды к нам зашел раввин из Англии реб Давид Зильберштейн с женой — помолиться вместе с нами «Каббалат Шабат». Во время субботней трапезы он спросил, молюсь ли я ежедневно? Вообщето я знал, что молиться нужно каждый день. Но как-то так получалось, что я читал молитвы, только когда меня приглашали куда-то в миньян, обычно в праздники. Он сказал мне фразу, которая задела Глава вторая. Отказник меня за живое: «Но ты ведь все так чувствуешь…»

И больше ничего не добавил. И даже фразу не окончил… А я уже с воскресенья, после этой Субботы, стал каждый день накладывать тфилин и молиться.

Сначала молитва занимала у меня около двух часов. Это неудивительно: я ивритом владел не очень хорошо. Сейчас — минут сорок. Я бесконечно благодарен реб Давиду Зильберштейну, который вот так ненавязчиво своим вопросом полностью изменил мое отношение к традиции. Потом я пытался отыскать в его Англии, не нашел, но, видимо, недостаточно усилий приложил к поискам. Ведь эта семья часто напевала еврейские песни и молитвы на аудиокассеты. У него было пятеро сыновей, которые вместе с отцом составляли хор.

Празднования Субботы не обходились без эксцессов. И это осталось в памяти надолго, возможно, навсегда.

Шел 1979 год. Мы решили поддержать известную еврейскую активистку Иду Нудель. Сам ее арест и ссылка в Кривошеино выглядели особенно издевательски. Мы собрались вчетвером — Лева Фурман, Залман Куник, Неля Шпейзман и я.

Параллельно с нами к ней приехали еще двое москвичей — Женя Цирлин и Боря Чернобыльский.

Глава вторая. Отказник Мы хотели создать Иде человеческие условия для жизни. Приобрели дом. До этого она жила в бараке вместе с ссыльными уголовниками. Они домогались ее, и она вынуждена была спать, вооружившись ножом.

В тот наш приезд мы все дружно начали укреплять и утеплять ее дом. Наступила Суббота, мы сделали кидуш, благословение, и ребята из Москвы пошли продолжать строительство. Для меня это было неприемлемо. Я предложил всем вместе отпраздновать Субботу. Они отвечают: «Да ладно, Изя, брось, давай работать!» Они хотели сделать душевую и копали землю под фундамент. Мои друзья из Ленинграда держались, но потом не выдержали и к двум часам дня присоединились к москвичам. Я на это смотреть не мог, ушел один, бродил совершенно расстроенный по улицам Кривошеино. К вечеру пришел, сделал «авдалу» 16. Мы не разговариваем. Мне не спится. Я себе места не нахожу. Ида попыталась смягчить ситуацию, но мало что могла изменить.

В четыре часа утра я уже не спал. Я понимал, что одна из самых больших проблем, которые мы могли бы решить, — запасти Иде дров к зиме. Вокруг все было вырублено, найти дрова поблизости невозможно.

Я пошел на заправочную станцию:

летним утром светает рано. Вдруг подъезжает Глава вторая. Отказник ЗИС-151 — его еще называли «утюгом»: большая трехосная машина, которая ездит по болотам.

— Ребята, выручайте, — говорю, — мне надо к зиме сестренке дрова запасти. А куда ехать, не знаю.

— Надо ехать в Истанбул, — ответили мне.

Истанбул — это деревня, где жили ссыльные крымские татары, в пятнадцати километрах езды через болота. Почему Истанбул — понятия не имею!

— Я заплачу сколько надо.

— Ну, давай тридцатник!

— Ладно, договорились!

У меня настроение сразу улучшилось — мы едем в Истанбул за дровами!

Они подвозят меня к дому в тайге. Хозяйка согласна продать дрова. Мальчишки, хозяйские дети лет четырнадцати-пятнадцати, загрузили машину, и деньги за это взяли небольшие.

Привозим дрова. Мне приятно: я один столько дров раздобыл! Ребята уже смотрят по-другому, коситься перестали. Все дружно разгружают. Настроение еще улучшилось. Я спрашиваю Иду, сколько на зиму надо дров? «Кубов шесть-семь», — отвечает. Я подумал, раз уж мы здесь, что же всего на один-то год заготавливать! Можно и побольше. К двум часам управились и решили еще одну ездку сделать.

Глава вторая. Отказник Я говорю водителям: «Ребята, может, еще одну ездку?». «Можно, конечно, но нам бы надо бутылочку на дорожку пропустить…»

Я отдал им законно заработанный тридцатник. Тогда они предложили добавить прицеп, чтобы больше дров нагрузить, — мол, ездка обойдется в те же деньги, а дров больше. Ну, прицепили. Приезжаем к той же хозяйке, а она ни в какую: говорит, что у нее больше нет дров — только для себя.

У меня была американская жвачка, две пластины остались в кармане. Я ее показываю мальчишкам, которые загружали машину. Увидев диковинку (сибирская тайга, 1979 год!), они побежали к хозяйке: «Мама, отдай все дрова, мы тебе сколько хочешь еще заготовим!» Она согласилась. Я отдал им жвачку. Они мигом забросали и машину, и прицеп… Кривошеино — поселок в Томской области.

Оттуда надо добираться теплоходом на подводных крыльях в ближайший город. Когда мы поехали обратно, билетов на Томск не было — только до Новосибирска. А в Новосибирск ехать гораздо дольше, тоже по реке, только в другом направлении, — около восьми часов. Но выбора у нас не было. И мы решили несколько лишних часов потрястись на воде.

А вот когда мы летели к Иде, самолет сделал Глава вторая. Отказник вынужденную посадку в Томске, потому что Новосибирск не принимал.

Я говорю стюардессе:

— Нам Томск нужен, мы билеты брали до Томска.

— Но вы не сможете взять свой багаж.

— Вы только откройте люк… Она открыла люк, мы вытащили багаж и оказались именно там, куда и хотели добраться.

Мы привыкли к чудесам, которые нам посылает Всевышний, и говорим, что нам повезло. Мол, по теории вероятности после неприятностей последует удача… Кстати, душ, который ребята делали в Субботу для Иды, оказался совершенно непригодным, хотя внешне вроде бы все было хорошо. Ребята вырыли яму, но сток воды не вывели за пределы фундамента, и вода поднималась кверху. Потом пришлось все переделывать.

Еще об одном таком случае хочу рассказать.

Ида Нудель стала замерзать в Кривошеино — поддувало под дом. Мы его купили все вместе, в складчину. Действительно, он стоял на семи ветрах. Я однажды приехал ее проведать 8 Марта.

Привез ей букет гвоздик. Невозможно представить, что значат в Сибири в мартовский тридцатипятиградусный мороз эти несколько цветочков.

Она поставила цветы на окне, и весь поселок ходил на них смотреть.

Глава вторая. Отказник Итак, чтобы утеплить здание, мы приехали вместе с Яшей Рабиновичем, тоже отказником.

как говорится, оба с руками. Дело было в середине зимы, мы уехали из Ленинграда во вторник, а в четверг собирались вернуться. Мы считали, что за полтора дня успеем утеплить небольшой дом. Но оказалось, что работать зимой не так-то просто. И мы задержались. Работали день и ночь, закончили только в пять утра. Оставаться на Субботу? Нет, решили, что успеем!

Мы прыгнули в автобус, который в шесть утра уходил из Кривошеино. За четыре часа он довез нас до Томска. Прямо по леднику ехали. Приезжаем в аэропорт — ленинградский самолет улетел накануне вечером. Мы знали это. И про него даже не спрашивали. Решили лететь до Новосибирска, у нас там были знакомые. Может, и до Москвы успеем до начала Субботы. Но нам говорят, что и в Москву, и даже в Новосибирск мы прилетим только после того, как Суббота уже начнется.

Я объясняю: сегодня нам очень нужно быть в Ленинграде, помогите как-нибудь на перекладных добраться! Нам говорят, что уже двенадцать часов стоит ленинградский самолет, ему керосин не давали. Только сейчас залили, и там осталось два свободных места. Яша Рабинович не был человеком с бородой и пейсами и особенно не утруждал себя соблюдением всех заповеГлава вторая. Отказник дей… Но он на меня посмотрел и сказал: «Изя, мы должны поститься!» Поднимаемся в воздух, и тут оказывается, что керосина нам залили только до Уфы. Садимся в Уфе на дозаправку, а оттуда летим прямо в Ленинград. Приземлились в 19 часов 8 минут — как сейчас помню. И помню, что в

19.54 наступала Суббота. У нас вещей не было, я упросил стюардессу сразу после остановки самолета открыть дверь. И мы побежали. Прибегаем на стоянку такси у здания аэропорта в Пулково.

Машин — просто мириады! Вижу, одно такси мигает фарами, интуитивно мы бежим к этой машине, прыгаем в нее и говорим: «На Владимирскую площадь, как можно быстрее!» И водитель, не особенно заботясь о правилах, минут за пятнадцать-двадцать со скоростью 120 километров в час долетает до места. К половине восьмого мы были уже у Технологического института, а там три минуты до Владимирской.

Я говорю: «Останови здесь, может, цветы еще успею купить жене». Дома меня уже, конечно, никто не ждал. Семья смирились с тем, что Суббота на этот раз пройдет без папы и без мужа.

Лето 1992 года. Война в Приднестровье.

Меня попросили срочно подменить внезапно Глава вторая. Отказник заболевшего раввина Мойше Реувена Асмана и помочь отправить еврейских детей из чернобыльской зоны в Израиль. Эвакуацией еврейских детей, пострадавших после аварии в Чернобыле, ХаБаД, с благословения Любавичского Ребе, занимался уже не первый год, и я в дальнейшем расскажу об этом подробнее. Но в этот раз украинские власти категорически запретили вывозить детей на отдых и реабилитацию — по каким причинам, не знаю. И тогда решили вывезти их в Молдавию, а оттуда самолетом переправить в Израиль.

Сбор планировали в Одессе. Детей должны были привезти на базу в канун Субботы, а после ее окончания сразу перевезти автобусами в Молдавию. Мне звонят в Москву: «Изя, выручай. Кроме тебя — некому!» «Ну хорошо, я постараюсь».

Но я понятия не имел, как смогу добраться до места сбора. Утро пятницы в Москве. На Одессу сегодня никаких рейсов нет. Я посмотрел, как можно долететь до близлежащих городов.

Нашел:

Николаев, в 120 километрах от Одессы, ничего страшного, можно успеть, учитывая, что самолет вылетает в час дня, а лететь надо два часа. Суббота начиналась в Одессе в 20.43.

Прилетаю в Николаев. Только спускаюсь с трапа и захожу в таможенную зону аэропорта, как ко мне подходят милиционеры, проверяют паГлава вторая. Отказник спорт и просят пройти с ними. Объясняют: мы вас должны задержать, у нас ориентировка на Когана Исаака Абрамовича, 1946 года рождения.

— Какая причина? — спрашиваю.

— Нам причину не сказали, но мы должны вас задержать.

— Это какое-то недоразумение, вечером я должен быть в Одессе.

— Но у нас такое указание. Разберемся!

— Я еще не помолился, — говорю, — буду молиться у вас.

— Пожалуйста, молитесь, делайте что хотите.

Проходит час, два, время уже подходит к шести часам. Я хорошо помолился, у меня было боевое настроение. Когда помолишься с чувством, с толком, понимаешь, что ничто не может тебя удержать.

— Ребята, — говорю я им, — еще немного, и я с вами всю Субботу буду сидеть.

— Ну, будешь нас развлекать, — отвечают.

В семь часов вечера подходит ко мне старший:

«Извиняемся, произошла ошибка, вы свободны».

В 19.10 я еще в Николаеве, а в 20.43 должен быть в Одессе! Выскакиваю на площадь перед аэропортом. Никого нет, только стоит какой-то старинный автомобиль.

Подбегаю:

— Мне нужно быть в Одессе по такому-то адресу, денег дам сколько хочешь!

Мне пришлось пройти пешком двадцать два километра, я шел три с половиной часа. Но у меня не было выбора.

Когда меня увидел тамошний руководитель программы, он сказал:

«Я знал, что Изя доберется, даже сомнений у меня не было!»

Наконец мы подъехали, но я даже вещи не могу унести.

Говорю таксисту:

— Занеси вещи и возьми денег сколько нужно.

Он поражен:

— Батя, да что с тобой? Дай мне деньги сам!

— Не могу дотрагиваться до денег, — отвечаю ему. — Возьми сам сколько хочешь.

Он взял сорок рублей. Тогда это были совсем небольшие деньги.

Когда Суббота закончилась, мы погрузили детей в автобусы, чтобы ехать в Кишиневский аэропорт. Подъезжаем к Тирасполю. Во время войны в Приднестровье за городом проходила линия фронта.

Нас останавливают автоматчики:

— Куда едете ночью с детьми?

— Понимаешь, — отвечаю, — это чернобыльские дети, им в летнее время нельзя передвигаться днем. Солнечная радиация слишком высокая, а они и без того много ее получили, поэтому мы их везем ночью.

— Нужно предупредить по рации посты, иначе вас обстреляют!

Глава вторая. Отказник Они сообщили, что едет автобус с детьми, и нас пропустили. Прилетел самолет авиакомпании «Эль Аль» и увез детей в Израиль. А я вернулся в Москву.

Эта история имеет неожиданное продолжение.

В 1999 году, когда в синагоге была заложена бомба, у нас побывало много сотрудников из ФСБ. Ко мне подходит один из них, в довольно высоком чине офицер: «Исаак Абрамович, вы меня, конечно, не помните, но я очень хорошо запомнил, как вы три с половиной часа шли по Одессе за машиной».

Они всю дорогу за мной следили… Мы должны рассказывать правду о происшедших событиях. Если мы будем преувеличивать, искажать истину, это может обернуться против нас — нам перестанут верить… В Ленинграде власти серьезных силовых санкций к нам не применяли, но иногда предпринимались попытки нас запугать. Случались и нападения. Я сам был свидетелем и участником таких инцидентов. Однажды мы расходились по домам после свадьбы Юлия Королина. Но вначале решили все вместе проводить известных отказников Виктора и Еву Елистратовых, приехавших к Глава вторая. Отказник нам из Москвы. Видимо, власти решили устроить провокацию. Неподалеку от моего дома я увидел стоящих в подворотне людей. Меня это сразу насторожило. И вдруг, когда мы проходили мимо, здоровенный бугай со всей силой толкнул Виктора плечом. У того естественное желание — ответить.

Тем более что шел он с женщиной. Те, в подворотне, готовые устроить стычку, только этого и ждали. Разумеется, нашлись бы свидетели, что мы первые начали. Краем глаза я увидел в переулке милицейскую машину, чтобы в случае инцидента быстро погрузить и увезти нас. Я крикнул: «Витя, это провокация!» Так я подумал тогда — я не знал точно. Но как только я сказал о провокации, так тут же все растворилось прямо на глазах: люди исчезли из подворотни, машина уехала. Мы пошли спокойно дальше. Если бы они имели какой-то определенный приказ, все закончилось бы нашим избиением и арестом. Но это было лишь попыткой вызвать нас на конфронтацию.

В отказе родилось желание по возможности определенно выражать наше еврейское самосознание. Правда, не всегда это получалось адекватно. Не зря я рассказал о Хануке, которую мы пытались отпраздновать в городском ресторане, Глава вторая. Отказник или о Пейсахе, который ребята хотели устроить в заводской столовой. Мы еще не были способны наполнить подлинно еврейским содержанием нашу жизнь, мы еще не знали, как это сделать. Но со временем набирались опыта и умения. С детства моими наставниками были друзья деда, не побоявшиеся обучать меня еврейской традиции, другие отказники больше интересовались историческими или культурологическими аспектами еврейского образования. Когда мы собирались вместе, формировалось настоящее еврейское общество со всеми присущими ему сферами интересов. Это духовное единение было особенно приятно, ведь так или иначе мы все планировали вести традиционный образ жизни в Израиле.

Никто никому ничего не навязывал — что можно есть в Субботу, а чего нельзя. Все понимали: существуют разные уровни постижения еврейской духовности.

Одним из объединяющих факторов нашей жизни стало создание двух футбольных команд, которые мы назвали «Шалом» и «Иерушалаим».

Мы были молоды. Мне не было и тридцати. В этом возрасте многие профессиональные футболисты еще участвуют в чемпионатах. Правда, футбол не был моей стихией, я больше любил большой теннис. Но в футбол играл с радостью. Мы облюбовали стадион в районе моста Александра НеГлава вторая. Отказник вского, в конце Невского проспекта. Собирались по воскресеньям, когда поле было свободно. В командах определились два капитана — Саша Чертин и Саша Белкин. Я о них говорил: бойкие были парни… В итоге мы провели около десятка матчей. Я участвовал во всех. Я был голкипером, поскольку умел смело бросаться в ноги нападающим, хватал мяч и без страха накрывал его.

Но, начиная с третьей или четвертой игры, вдруг по очереди стали забирать в милицию капитанов команд: непосредственно перед игрой их просто останавливали и задерживали до выяснения каких-то незначительных вопросов, а потом отпускали. Но мы все равно проводили игры, нас это не останавливало. Пока однажды зимой поле, на котором мы играли, не перепахали трактором!

Мы были неугодны властям, которые совсем не планировали возрождение молодежной религиозной общины в Ленинграде в 70-х годах. Они думали, что давно покончили с еврейской религией. И вдруг появляется не один и не два человека, а целая плеяда молодых людей, как говорится, полностью в своем уме, которые не только приходят молиться сами, но и привлекают других.

Глава вторая. Отказник Но в отказе я понял главное: отнюдь не от властей зависит, когда мы все уедем, а от Того, Кто сотворил этот мир. Выходит, мы что-то здесь не доделали, и Он отсюда нас не отпускает. Я стал смотреть вокруг: можем ли мы возродить что-то из того, что сделал мой дедушка, столько сил вложивший в поддержку еврейской жизни Ленинграда? И я обнаружил микву, которую он построил в синагоге.

Еще в 1938 году закрыли микву в частном доме Раскиных, а хозяев впоследствии расстреляли. Есть документ, который свидетельствует, что к Раскину придрались якобы из-за несоблюдения санитарных норм, при том, что в присутствии комиссии он демонстративно выпил кружку воды прямо из миквы. Потом, когда помещение передавали обществу «Спартак», в сопроводительных бумагах говорилось, что в здании имеется бассейн, где никаких микробов не обнаружено.

Что это? Фальшь! Двойные стандарты советской власти!

С тех пор миквы в Ленинграде не было, пока в 1946 году дедушка не построил ее под Ленинградской синагогой, в подвале.

В 1974 году я обнаружил микву в полном запустении, с плесенью на стенах, но женщины вынуждены были пользоваться и такой. Я рассказал об этом ребятам — почти никто из них даже не знал, что такое миква. Ведь этот столь важный Глава вторая. Отказник атрибут еврейской жизни, предназначенный для ритуального интимного пользования, скрыт от глаз. Меня с детства водили в микву друзья деда, и я, маленький, плескался там с большим удовольствием. Потом, когда учился в школе и после, в институте, я в микву не ходил.

Я сказал ребятам: «Вот с этого мы и начнем!»

И миква стала первой ласточкой общинной деятельности нашей отказной ленинградской группы.

Моей старшей дочери Ане было тогда лет пять, и она до сих пор помнит, как красила там скамейки.

Еврейская религиозная жизнь, казалось, угасшая навсегда, вдруг возникла вновь и нарастала как снежный ком. Сотни, может быть, тысячи людей объединились — не только отказники. Люди начали понимать, что кроме «морального кодекса строителя коммунизма» есть еще духовные ценности, личные и национальные, глубоко пронизывающие душу.

Власти сделали все возможное, чтобы мы вообще в синагоге не молились. Но это было позже.

А вот миквой, после того как мы ее восстановили, разрешили пользоваться только два дня в неделю: в понедельник и четверг. Это абсолютно не соответствовало требованиям еврейского закона, потому что женщинам в определенный период миква нужна во всякий день недели: они не могут отложить ее на потом.

Глава вторая. Отказник Возникла критическая ситуация: у одной нашей молодой пары была хупа, и мне ничего не оставалось, как взять в руки монтировку, чтобы сломать замок на входной двери. Решил: будь что будет. У двери стоял охранник с собакой.

Он предупредил:

«Начнешь ломать — спущу пса». Я ему объясняю:

«У меня нет другого выхода». И тут же сказал своей жене, которая сопровождала невесту: «Как только вскрою дверь, быстро заходите, ни на что не обращая внимания!» Вдруг меня отталкивает человек в робе, достает ключ, открывает дверь и входит в помещение. Оказалось, пришел сантехник что-то там починить. Я говорю женщинам: «Быстро заходите, а я вас прикрою!» И услышал, как охранник звонит главе общины: «Что делать, туда проникли!» Но собаку не спускал. И невеста все-таки окунулась в микву.

Я рассказал эту историю реб Рефоэлу. Что нам делать? Не могу же я каждый раз стоять у двери с монтировкой, не зная, чем дело кончится.

«Ни в коем случае, — ответил он, — вас вызывают на провокацию, чтобы потом сказать, что этим молодым никакая религия не нужна; просто хулиганы хотят разрушить то немногое, что осталось у стариков. Сделайте так: соберите женщин — и тех, что ходят в микву, и тех, что не ходят; пусть они пойдут к раввину Ленинградской синагоги Левитасу и спросят, как его жена умудряется пользоваться миквой только в понедельник и четверг…»

Глава вторая. Отказник Так мы и сделали. Софа мне потом рассказывала, что собралось около пятнадцати женщин, большинство из которых миквой не пользовались, но они-то и были самыми голосистыми. «Как можно пользоваться миквой только в понедельник и четверг?» — спросили они. Раввин был в растерянности. Этой внезапной атаки он не ожидал. И власти не ожидали, что женщины выйдут с религиозными требованиями. Раввин сказал, что миква, конечно, должна работать каждый день. С этого дня она работала ежедневно.

Я уже рассказывал о своем учителе реб Авроме Аба Эздрине, шамесе в синагоге, который близко знал нашу семью и очень уважал ее. Он всегда предупреждал меня, что можно делать, что нельзя.

Но все равно я делал больше, чем он советовал.

Трапезы в синагоге были запрещены. Но третья субботняя трапеза обязательно должна проходить в синагоге — таков обычай — между молитвами «минха» и «маарив». За это время просто невозможно успеть сходить домой, поесть и вернуться обратно. И поэтому обязательно нужно чтото съесть в синагоге. Реб Авром Аба на сковородке пек печенье «лекех» — это было что-то! Разрешали разлить только одного «малыша» — «четверГлава вторая. Отказник тинку», а на закуску — селедку и черный хлеб. Все!

Это регламентировалось властями.

Потом дело дошло до того, что нас просто выгнали из маленькой синагоги во дворе — «хабадницы», как ее называли, в которой мы обосновались, и фактически заставили молиться в Большой синагоге. Они знали, что все равно в Субботу мы там молиться не будем, потому что в зале установлены микрофоны. А в Субботу, по закону, молиться с микрофонами нельзя. Нас буквально вытесняли из общины. И в конце концов мы организовали синагогу у нас дома. Я просто не видел другого выхода.

Но чтобы дома открыть синагогу, нужен Свиток Торы. Сейчас с этим нет проблем: в любой момент можно привезти из Израиля. Состоятельные люди дают на это деньги. А тогда Свиток Торы — это нечто невообразимое: стоил он дорого, и достать его было просто нереально! Можно попытаться добыть его в каком-то подпольном миньяне, но и там Свиток обычно был только в одном экземпляре. К счастью, такой миньян мы обнаружили в доме у семьи Ромм, которая уезжала в Израиль. Они готовы были продать свой Свиток за три тысячи рублей. Когда им сказали, что он нужен для миньяна Изи Когана, они были готовы уступить, но все равно меньше чем за две тысячи отдать не соглашались. Это были больГлава вторая. Отказник шие деньги. У меня двух тысяч не было, у меня было только пятьсот рублей, которые я мог бы на это потратить. Я отправился к маме и попросил ее одолжить мне полторы тысячи. Когда я объяснил ей, что мы хотим купить Свиток Торы и собрать миньян дома, она заплакала.

«Когда из дома уносят Свиток Торы, — сказала мама, — это ощущаешь так же, как если бы арестовали родного человека. Я видела это не раз. Власти приходят, забирают Свиток, закрывают миньян. Это так страшно… Человека уводят.

Все плачут….»

Видя ее состояние, я решил посоветоваться с реб Рефоэлом. К этому времени он уже посмотрел Свиток, и реб Авром Медалье тоже посмотрел. Оба сказали, что Свиток хороший, им можно пользоваться. Я рассказываю реб Рефоэлу про мамину реакцию, но он молчит. Я знаю, раз он молчит, значит, не согласен. И понял, что надо Свиток брать. Я долго объяснял маме, что мы живем в другое время, что официально подали документы на выезд, что репрессии теперь не носят такого страшного характера, как это было прежде. Вроде, убедил… Мы взяли Свиток и стали молиться каждую Субботу. Шел 1979 год. К нам приходили двенадцать, пятнадцать, иногда двадцать человек. Все, вроде бы, шло хорошо. Но у меня было какое-то Глава вторая. Отказник тяжелое предчувствие, и я решил Свиток проверить еще раз.

Перед праздником Рош а-Шана в Ленинград приехал квалифицированный специалист из Лейквудской ешивы в США реб Давид Кац и пришел к нам на субботнюю молитву. Я попросил его просмотреть Свиток. И он обнаружил ошибку в пятой книге Торы «Дварим», в главе «Шофтим»17. Там сказано: когда выйдешь на войну, ничего не бойся. Однако в одном из слов вместо буквы «алеф»

написана буква «айн». Звучание одинаковое, но смысл совершенно другой, его можно передать так: в твои бедра ушло твое сердце. Иными словами, по-русски: душа в пятки ушла. Свиток, в котором даже одна буква написана неправильно, использовать нельзя, его надо исправлять. А тем более это недопустимо, если ошибка радикально меняет смысл.

Реб Давид стал смотреть дальше, но никаких ошибок больше не нашел. А закон такой: если в Свитке трех ошибок не найдено, значит, можно его исправить, но если найдено больше трех ошибок, его надо полностью проверить. Но исправить собственноручно он не мог: для этого нужен специалист. Ни в Москве, ни в Ленинграде такого специалиста не было. Реб Давид Кац пообещал прислать своего товарища, сойфера, обладающего не только необходимыми навыками и Глава вторая. Отказник полномочиями, но и специальными чернилами, птичьим пером и другими важными атрибутами работы со свитками.

Через две-три недели поздно вечером ктото постучался к нам в квартиру. Я открыл дверь.

Передо мной стоял невысокого роста худенький человек в сопровождении женщины. Говорит, что от Давида Каца — приехал исправить Тору. Он хочет оставить жену и вещи в моей квартире и вместе со мной как можно скорее ехать в микву. Завтра утром он должен улетать. Но миква работает только до девяти часов вечера, а потом спускают собак и никого не пускают. Сойфер категорически отказался притрагиваться к Торе, не окунувшись в микву. Мы принялись его уговаривать, его жена нас поддержала. Мол, евреи опять останутся без Свитка Торы — для чего же тогда приезжали в Ленинград! Уговорили с огромным трудом! И он сел за стол и принялся вычищать эту букву «айн».

Но она стоит намертво — не поддается. Я ничего понять не могу, хоть и сделал за свою жизнь множество чертежей! Сойферу никак не удается с ней совладать. Тогда я спрашиваю: можно попробовать мне? У основания буквы «айн» есть утолщение. Я беру ножичек, подцепляю его, и буква сразу вся отлетает. Я стал писать на бумажке букву «алеф» таким же шрифтом и такого же размера, как в Свитке. Что меня сподвигло взять листок Глава вторая. Отказник бумаги и написать букву также, как это делал он, — не знаю. Он заглядывает в мой листок и спрашивает, был ли я сегодня в микве. «Был», — отвечаю. «Вот ты и будешь писать, а я посмотрю».

Под наблюдением сойфера может писать любой соблюдающий закон еврей.

Ну, я, конечно, исписал целый лист буквами «алеф». У меня получалось вполне нормально.

Прежде чем начать писать в Свитке, я помыл руки, надел капот, подпоясался гартлом18. У меня все тряслось внутри, но рука были твердой. И я написал букву «алеф». Позвали женщин посмотреть, не заметно ли исправление. Все было нормально. Поздно ночью, пока сохли чернила, мы в тишине танцевали вокруг Торы — двое мужчин, за которыми наблюдали две женщины. Свиток ожил. Ему было около ста лет… Его долгие годы читали евреи. И я подумал, что, может, страх, который они испытывали, был как-то связан с этой буквой «айн»

в недельной главе «Шофтим» книги «Дварим».

Поэтому они так боялись советской власти, арестов, погромов, вообще всего, что сопровождало их жизнь. А нам предстоит перестать бояться. «Ничего не бойся, когда выйдешь на войну». Для меня эти слова стали опорой, которая помогла мне никогда ничего не бояться.

Особое ощущение, когда тебе сказали Сверху:

Глава вторая. Отказник «Ничего не бойся», — это придает силы. Для нас это стало по-настоящему волнующим, воодушевляющим событием.

Когда пришло время уезжать из Советского

Союза, я спросил у своего учителя реб Рефоэла:

могу ли я забрать этот Свиток в Израиль или надо его оставить здесь? «Если бы вы спросили меня десять лет назад, — ответил он, — я бы сказал:

забирайте и уезжайте. Но сейчас, когда столько людей, связанных с этим Свитком, годами приближались с его помощью к Всевышнему, его надо оставить здесь». И Свиток остался в России, в родительском доме, и там продолжал собираться миньян — мой брат Давид принял эстафету.

Когда я позвонил из Израиля в Москву нашим ребятам и спросил, как идут дела, они мне ответили, что все в порядке, поскольку с ними Свиток Торы, который велит им ничего не бояться.

Для меня этот Свиток имеет особую важность.

С ним мы освобождали синагогу на Большой Бронной в 1991 году. А недавно мы внесли его в синагогу Севен Севенти в Раменском, я его подарил синагоге в память о своем отце. Слава Б-гу, память о нем жива: только что сделали обрезание моему внуку, который носит его имя, — Авраам.

Он тоже коэн. Папа гордился своим достоинством коэна, и мама гордилась тем, что она жена коэна, и дети ее — коаним.

И. Коган. Проверка инструмента — халефа. 2000 год. Раменское Московской области Реб Мотл Лившиц и Ицхак Коган. 1998 год. Нью-Йорк Реб Рефоэл Нимотин в русской бане проверяет халеф — ножи для шхиты. 1980 год Проверка легкого у быка. Проверка инструмента.

Раменское. 1998 год Иосиф Коган. 2002 год. Москва Кошерный цех Раменского мясокомбината. 2008 г. (слева направо) Нисон Баер, директор мясокомбината, Менахем Гликин, главный технолог кошерного производства, Ицхак Коган и инженер-консультант из Франции Подготовка быка к шхите. 1980 год. Ленинградская область, село Черемыкино Ицхак Коган и Яков Рабинович. Маски Пуримшпиля. 1977 год. Ленинград 1980 год

–  –  –



Pages:   || 2 | 3 | 4 |


Похожие работы:

«Пояснительная записка.Цели: с целями и задачами, определёнными Уставом ОУ, разработана рабочая программа для детей 4 7 лет комбинированной направленности, которая определяет содержание и организацию образовательного процесса детей четвёр...»

«Мадемуазель Жаннет. Рассказ I В одном из красивейших и с тем вместе опаснейших уголков Кавказа находилась, лет пятнадцать назад, станица, в которой, кроме населяющих ее линейных казаков, были постоянно расположены несколько рот пехоты с двумя или четырьмя легкими орудиями. Около двух сот белых мазанок, соста...»

«Ответы Ф.Д. Шкруднева на вопросы ноябрь – декабрь 2015 Тема: Технологии «СветЛ»1.ВОПРОС (Роман Елфимов) Здравствуйте, Фёдор Дмитриевич!1.Может СветЛ Браслет СЛН помочь человекам с более развитой сущностью, которые «захвачены» паразитической системой и...»

«IDB.40/14 Организация Объединенных Distr.: General Наций по промышленному 23 August 2012 развитию Russian Original: English Совет по промышленному развитию Сороковая сессия Вена, 20-22 ноября 2012 года Пункт 6 предварительной повестки дня Де...»

«Протокол заседания №5 Экспертно-консультативной группы по сохранению и изучению атлантического моржа юго-востока Баренцева моря и прилежащих акваторий Москва, Нахимовский проспект 36,...»

«Художественная литература Несвятые святые и другие рассказы — архим. Тихон (Шевкунов) Как-то теплым сентябрьским вечером мы, совсем молодые тогда послушники Псково-Печерского монастыря, пробравшись по переходам и галереям на древние монастырские стен...»

«Первичный спонтанный пневмоторакс (ПСП) Первичным спонтанным пневмотораксом (ПСП) называется пневмоторакс или коллапс легкого у человека, которому не был поставлен диагноз легочного заболевания. В данном информационном листке...»

«ИМЯ ПЕРСОНАЖА «ПОВЕСТИ О КРАСНОРЕЧИВОМ ЖИТЕЛЕ ОАЗИСА» И ИЕРАТИЧЕСКИЙ ЗНАК MLLER I 207 В Действие одного из самых значительных произведений древнеегипетской литературы — «Повести о красноречивом жителе оаз...»

«№5 СОДЕРЖАНИЕ К 70-ЛЕТИЮ ПОБЕДЫ НАД ФАШИЗМОМ Тамара ВЕРЕСКУНОВА. Стихи 7 Валентин ДЖУМАЗАДЕ. По пути доблести и долга 11 Рагим МУСАЕВ. Сретение. Драма 14 Алексей САПРЫКИН. Ёшкин кот. Рассказ 58 Оксана БУЛАНОВА. Стихи. Фотография. Рассказ 64 МАКСУД ИБРАГИМБЕКОВ – 80 АНАР. Человек, которому море по колено 3 Ма...»

«Герои Советского Союза, уроженцы Рассказовского района За годы Великой Отечественной войны в Красную Армию было направлено 19088 рассказовцев. 10268 человек не вернулись с полей сражений и занесены в Книгу Памяти. Семь тысяч рассказовцев награждены боевыми орденами и медалями. Шесть уроженцев Рассказовского р...»

«чуттів та емоцій персонажів, що викликаються неоднозначним сприйняттям творчості Стрікленда, створює ефект полісуб’єктного наративу. Натомість у романі «Театр» живописний екфразис набуває ознак драматизації завдяки своєму метатекстуальному характеру. Крім того, театральний екфразис посилює драматизацію розпо...»

«Н.С. ГУМИЛЁВ — ПЕРЕВОДЧИК И ПОПУЛЯРИЗАТОР ОЗЕРНОЙ ШКОЛЫ АНГЛИЙСКОЙ ПОЭЗИИ Е.Ю. Раскина, А.А. Устиновская Международный гуманитарно-лингвистический институт (МГЛИ) Волгоградский проспект, 13/11, Москва, Россия...»

«н а ц ион а л ьн ы й союз би бл иофи лов К 120-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ А.А. СИДОРОВА (1891–1978) ЗАСЕДАНИЕ КЛУБА «БИБЛИОФИЛЬСКИЙ УЛЕЙ» 17 СЕНТЯБРЯ 2011 ГОДА Моск ва Эк зе м п л я р 17  сентября 2011  года члены и  гости к...»

«© Перевод Г.К. Косиков, 1993 (Кристева Ю. Бахтин, слово, диалог и роман // Диалог. Карнавал. Хронотоп, 1993, № 4.) © OCR Г.К. Косиков, 2009 Источник сканирования: Французская семиотика: От структурализма к постструктурализму / Пер. с франц., сост., вступ. ст. Г.К. Косикова. М.: ИГ Прогресс, 2000. с. 427-457. Юлия Кристева БАХТИН, СЛОВО, ДИАЛОГ...»

«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ШКОЛА В СИСТЕМЕ СОВРЕМЕННОГО ДОПОЛНИТЕЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ Л.С. Пестрякова Институт искусств Саратовского государственного университета им. Н.Г.Чернышевского Приобщение детей к знаниям, опыту и ценностям, накопленным предшествующими поколениями, осуществляется на основе организаций основного и допо...»

«УДК 18:37.01+745/749 РАЗВИТИЕ ТВОРЧЕСКОГО МЫШЛЕНИЯ МЛАДШИХ ШКОЛЬНИКОВ В ПРОЦЕССЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ХУДОЖЕСТВЕННЫХ ТЕХНИК Н.В. Гидеон. ФГБОУ ВПО «Омский государственный институт сервиса» (Омск, Россия), e-mail: geeky@yand...»

«МОТИВАЦИЯ ПЕРСОНАЛА И МЕТОДЫ ОПЛАТЫ ТРУДА В ЗДРАВООХРАНЕНИИ Колосницына Марина Григорьевна — к. э. н., доцент ГУ-ВШЭ (г. Москва) Аннотация В последние годы рост бюджетных расходов в здравоохранении ставит работодателей перед необходимостью внедрения более эффективных способов вознаграждения персонал...»

«Н. ЛЕСКОВ ЧЕСТНОЕ СЛОВО РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ: Ю. В. БОНДАРЕВ Я. Н. ЗАСУРСКИЙ A. Н. ИЕЗУИТОВ Ф. Ф. КУЗНЕЦОВ П. А. НИКОЛАЕВ B. И. НОВИКОВ В. М. ОЗЕРОВ В. Д. ПОВОЛЯЕВ В. П. РОСЛЯКОВ Н. В. СВИРИДОВ В. Р. ЩЕРБИНА БИБЛИОТЕКА РУССКОЙ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ПУБЛИЦИСТИКИ Н. ЛЕСКОВ ЧЕСТНОЕ СЛОВО Москва «СОВЕТСКАЯ РОССИЯ» P1 Л50 Составле...»

«No. 2016/210 Журнал Суббота, 29 октября 2016 года Организации Объединенных Наций Программа заседаний и повестка дня Понедельник, 31 октября 2016 года Официальные заседания Генеральная Ассамблея Совет Безопасности Семьдесят первая сессия Зал Совета 7797-е заседание 37-е пленарное Зал Генеральной 10 ч. 00 м. Безопасн...»

«ГРУППА ПРАВИТЕЛЬСТВЕННЫХ ЭКСПЕРТОВ CCW/GGE/XIII/7 ГОСУДАРСТВ-УЧАСТНИКОВ КОНВЕНЦИИ 1 June 2006 О ЗАПРЕЩЕНИИ ИЛИ ОГРАНИЧЕНИИ ПРИМЕНЕНИЯ КОНКРЕТНЫХ ВИДОВ ОБЫЧНОГО ОРУЖИЯ, RUSSIAN КОТОРЫЕ МОГУТ СЧИТАТЬСЯ НАНОСЯЩИМИ Original: ENGLISH ЧРЕЗМЕРНЫЕ ПОВРЕЖДЕНИЯ ИЛИ ИМ...»

«Александр Щербаков ДЕРЕВЯННЫЙ ВСАДНИК Рассказы о мастерах Содержание Душа мастера. Пимы сильней зимы. Каждой Зине – по корзине. Гончарный круг. Жильная вода. Тимин пруд. «Вейся, вейся, не развейся.». «...»

«Аукционный дом и художественная галерея «ЛИТФОНД» Аукцион XV РЕДКИЕ КНИГИ, АВТОГРАФЫ, ФОТОГРАФИИ И ПЛАКАТЫ ИЗ ЧАСТНЫХ МОСКОВСКИХ СОБРАНИЙ 18 мая 2016 года в 19:00 Сбор гостей с 18:00 Отель «Марриотт Гранд»,...»

«ВЫДАЮЩИЙСЯ СКРИПАЧ АДОЛЬФ БРОДСКИЙ Любовь Сталбо Поколения, родившиеся и выросшие при советской власти, очень мало знали о своих предках. Страх репрессий “воспитывал” наших родителей, и...»

«Генри Минцберг Структура в кулаке: создание эффективной организации Генри Минцберг Структура в кулаке: создание эффективной организации Серия «Деловой бестселлер» Перевела с английского Д. Раевская Под общей р...»

«279 государстве, впоследствии уничтоженном. Кроме того, А.Р. Беляев пытается, используя авторскую маску [Осьмухина 2009: 4], создать иллюзию достоверно записанных со слов разных людей легенд в маленьком цикле рассказов «Творимые легенды и апокрифы...»

«Электронный научно-образовательный журнал ВГСПУ «Грани познания». №2(22). Март 2013 www.grani.vspu.ru Н.а. красавский (волгоград) индивидуально-авторСкие концепты «целеуСтремленноСть», «наСтойчивоСть», «терпение», «невозмутимоСть» в повеСти германа геССе «Сиддхартха. индийСкая поЭма» На материале повести Германа Гессе «Сидд...»

«Author: Экзалтер Алекс Майкл Авантаж Алекс Экзалтер АВАНТАЖ Человек вооруженный – III Повести звездных рейнджеров ADVANTAGE Homo praemunitur – III Star Ranger's Stories To all adventurers of the world with envy. To Isaac Asimov for his interdict. Copyright љ 2009 by Alex Exalter...»

«УДК 821.111-31(73) ББК 84(7Сое)-44 М 60 Серия «Очарование» основана в 1996 году Linda Lael Miller LILY AND THE MAJOR Перевод с английского Е.В. Погосян Компьютерный дизайн В.А. Воронина В оформлении обложки использована работа, предоставленная агентств...»

«О. Л. Голубева ОСНОВЫ КОМПОЗИЦИИ Допущено Министерством образования Российской Федерации в качестве учебника для студентов образовательных учреждений высшего и среднего художественного образования, изучающих курс «Основы композици...»








 
2017 www.pdf.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - разные матриалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.