WWW.PDF.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Разные материалы
 

«УДК 811.161.1 Вестник СПбГУ. Сер. 9. 2012. Вып. 3 Т. Е. Найдина НОМИНАТИВ КАК ИНСТРУМЕНТ КОГНИЦИИ Активизация, или, по образному выражению О. А. Лаптевой применительно к сфере устной речи, ...»

УДК 811.161.1 Вестник СПбГУ. Сер. 9. 2012. Вып. 3

Т. Е. Найдина

НОМИНАТИВ КАК ИНСТРУМЕНТ КОГНИЦИИ

Активизация, или, по образному выражению О. А. Лаптевой применительно к сфере устной речи, «экспансия» [1, с. 160], именительного падежа стала одной из наиболее

ярких примет современного русского книжного синтаксиса. Художественная проза

и публицистика последних десятилетий изобилуют номинативными предложениями

и схожими с ними синтаксическими конструкциями, вызывая пристальный интерес исследователей, в фокусе внимания которых оказывается целый ряд проблем, связанных как с уточнением языкового статуса конструкций с номинативом, так и с теми когнитивно-прагматическими механизмами, которые влияют на их образование и функционирование в  языке. Активизация номинатива на современном этапе развития русского языка признается одним из проявлений тенденции к аналитизму в русской грамматике, а номинативные конструкции относят к экспрессивному синтаксису, отмечая их происхождение из недр русской разговорной речи и огромный стилистикопрагматический потенциал, эмфатичность, способность создавать емкие по содержанию речевые отрезки при лаконизме вербального выражения (см., напр.: [2–5]).

Несмотря на, казалось бы, полноту охвата проблематики номинативных предложений и номинативных конструкций в научной литературе, по-прежнему недостаточно освещенными остаются весьма важные, на наш взгляд, вопросы: Каковы объективные причины номинативной «экспансии»? Какие внутриязыковые и экстралингвистические факторы заставляют пишущих на русском языке отдавать предпочтение формам именительного падежа, разрушая тем самым стройные синтаксические модели классической грамматики и активизируя аналитические конструкции?



Основной и, пожалуй, единственной причиной «массовой атаки» номинатива на страницы печатных изданий является, по мнению многих исследователей, так называемая «демократизация» языка, которая привела к интенсивному использованию элементов устно-разговорной речи в письменных текстах. Номинатив — «очень экономное средство выражения, вполне соответствующее требованиям лаконичной и вместе с тем насыщенной смыслом речи. Только разговорная речь могла послужить основой для формирования таких емких по содержанию конструкций, так как именно в устной речи имеется возможность использовать интонацию как средство выражения необходимого содержания» [2, с. 202]. «Номинатив выгодно отличается от других словоформ огромным стилистико-прагматическим потенциалом; являясь эффективным и  эффектным экспрессиватором текста, он способен служить и  прекрасным имитатором устно-разговорной речи, для которой характерен принцип экономии речевых усилий, или, по выражению Е. Д. Поливанова, „обыкновенная человеческая лень“»

[3, с. 170].

Эти выводы, разумеется, справедливы, однако требуют уточнения, так как далеко не все номинативные образования имеют своим источником разговорную речь. Наряду с  именительным, «своеобразным синтаксическим вариантом междометий», который присутствует в языке во все периоды его развития и до XIX в. бытовал преиму

–  –  –

щественно в устной речи, в современном синтаксисе имеются и другие номинативные конструкции, происхождение которых либо нельзя однозначно отнести к сфере разговорной речи, либо вовсе является книжным, как, например, «классическое» номинативное предложение [4, с. 160]. Г. Н. Акимова пишет: «Полагаем что у большинства экспрессивных письменных конструкций имеется разговорный субстрат, слабый элемент устной речи… Лишь номинативные предложения трудны для подобной интерпретации» [5, с. 96–97]. Кроме того, неясной остается установка на экономию речевых средств при создании художественного текста. Поиск точного, меткого слова — признак непрерывного творческого процесса настоящего художника, но  должен ли он при этом быть «экономным» и какие, собственно, усилия необходимо экономить и почему, если речь, конечно, идет о настоящем художнике, а не о ленивом халтурщике?

Сведние прагматической функции номинативов в художественных и публицистических текстах лишь к присущей им экономности как свойстве для создания эстетического эффекта представляется несколько односторонним, поскольку если постоянная изменчивость языка обусловлена «развитием мышления и языковыми потребностями говорящих» [5, с. 4], то и проявляющаяся в языке на разных уровнях, в том числе и на уровне синтаксиса, тенденция к  аналитизму должна иметь под собой гораздо более существенные основания, чем забота об авторском стиле.

Даже поверхностный взгляд на историю номинативного предложения как компонента синтаксической системы русского литературного языка и  элемента художественного текста со всей отчетливостью дает представление о том, как в разные эпохи по-разному раскрывается его потенциал, свидетельствуя о переменах в характере и способе восприятия мира человеком: от неспешной созерцательности сентиментализма к «литературной кинематографичности» и, наконец, к так называемому «клиповому сознанию» настоящего момента [6].

«Классические» номинативные предложения (вспомним хрестоматийные «Шепот, робкое дыханье…» А. Фета или «Ночь, улица, фонарь, аптека…» А. Блока) зародились и утвердились на рубеже XVIII–XIX вв. как «принадлежность конкретных форм описательной художественной речи: преимущественно пейзажных зарисовок, в целом экзистенциальных картин, предназначенных для зрительного восприятия» [4, с. 154].

По мнению З. К. Тарланова, «то место, которое они занимают в русской словеснохудожественной культуре XIX–XX вв., отчетливо демонстрирует такую существенную грань русской этнофилософии, русского мировосприятия, какой предстает органичная для них созерцательность, склонность к любованию, следовательно, — и к полноте ощущений, неизбежно влекущей за собой картинность и  замедленность общих восприятий» [4, с. 156].

Однако XX век дал миру кинематограф, а затем телевидение и вместе с ними новое видение мира, с одной стороны, потребовавшее ускорения процесса восприятия и таким образом расширившее его возможности, а с другой — сузившее фокус зрения рамками непосредственно наблюдаемого кино- или видеокадра. Из кинематографа в искусство, прежде всего литературное (так как вербализация зрительного восприятия является одной из первых задач языка), вошли такие понятия, как «монтаж», «крупный план», «стоп-кадр», и  литературная кинематографичность стала одной из  доминант идеостилевого развития XX в. [7]. Новый зрительский опыт и стремление следовать стилистике киноискусства требовали актуализации изобразительно-выразительных средств языка, способных превратить художественное слово в  знаковую репрезентацию объекта, пропущенного сквозь призму восприятия кинооператора и  зрителя одновременно. Поскольку пространства кино- и телеэкранов настолько же экзистенциальны, насколько пейзаж за окном, одним из таких средств стали цепочки номинативных предложений, которые в силу своих имманентных свойств, прежде всего отсутствия временной парадигмы, в новых культурно-исторических условиях получили новое интонационное звучание и коммуникативно-эстетическую задачу — вербализацию видеоряда.

С помощью номинативных (безглагольных) конструкций передаются:

• движение камеры, фиксирующее значимые объекты пространства:

«Между тем все продолжали прибывать мебель, утварь, даже отдельные части стен. Сиял широкий зеркальный шкап, явившийся со своим личным отражением (а именно: уголок супружеской спальни, — полоса солнца на полу, оброненная перчатка и открытая в глубине дверь)» (В. Набоков, «Приглашение на казнь») [8, с. 232];

• крупный план, фокусирующий внимание на деталях:

«Сначала на черном бархате, каким по ночам обложены с исподу веки, появилось, как медальон, лицо Марфеньки: кукольный румянец, блестящий лоб с  детской выпуклостью, редкие брови вверх, высоко над круглыми, карими глазами» (В. Набоков, «Приглашение на казнь») [8, с. 176];

• стоп-кадр, моментальная фотография, фиксирующая крупный план наиболее значимых элементов композиции:

«Конечно, это было жестокой шуткой: профессор подпрыгнул на стуле, вскочил и стал озираться: безумные черные глаза над желтым фартуком» (Д. Рубина, «Синдром Петрушки») [9, с. 279];

• мелькание кадров телепередачи:

«Вернулся вечером с работы домой… уселся с тарелкой супа в кресло перед телевизором посмотреть последние городские новости… Начинаешь есть свой суп, время от времени поднимая глаза на экран, где мелькают картинки: парадная дома, милиционер на фоне служебной машины с мигалкой, табличка на стене с надписью „Городская прокуратура“, здание больницы, больничный коридор, по которому идет навстречу камере медсестра с подставкой для капельницы.





Преступник скрылся с места преступления. Прокуратура возбудила уголовное дело. Разрабатывается версия о заказном убийстве. Подробности в интересах следствия не разглашаются» (С. Аствацатуров, «Люди в голом») [10, с. 217–218];

• или смена крупных планов в кадрах одного сюжета на телеэкране:

«Серое стояло за ограждением. „Срочники“, одинаковые, невысокие, пыльные, вяло сжимающие длинные дубинки. Милиционеры с  тяжелыми, бордовыми от раздражения лицами. Непременный офицер, молодцевато, с вызовом смотрящий в толпу. Его наглые руки — на верхней перекладине ограды, отделяющей митингующих от блюстителей правопорядка и от всего города.

Несколько усатых подполковников, под их бушлатами угадывались обильные животы» (З. Прилепин, «Санькя») [11, с. 7].

Другим следствием новой, визуальной, экраноцентричной парадигмы культуры

XX в. стала сценарность художественного текста:

«Снова открывается дверь. Выходит Борис-второй. Высокий красивый парень.

Габардиновый костюм, рубашка с отложным воротником. Комсомольский значок на лацкане. Стрижка полубокс» (А. Борисова, «Креативщик») [12, с. 103].

«Ленинград. Гигантская очередь. Люди стоят вместе часов десять. Естественно, ведутся разговоры» (С. Довлатов, «Записные книжки») [13, с. 148].

Сценарий в  отличие от классического художественного текста не дает полной картины повествования, а лишь схематично намечает программу его развертывания и восприятия. Между сценарием и его воплощением в форме спектакля или кинофильма такая же разница, как между планом и  его реализацией,  — результат во многом зависит от способностей исполнителя «увидеть» текст и интерпретировать его. Сценарист моделирует лишенное темпоральности пространство, и отсутствие временной парадигмы у номинативных предложений становится существенным фактором их активного употребления в подобного рода текстах.

Вневременной характер номинативного предложения является следствием категориального свойства формы номинатива: номинатив репрезентирует абсолютный субъект — сигнификатор абстрактного понятия, знание о котором содержится в национальном языковом сознании и специфически актуализируется в сознании индивидуальном. По определению А. Ф. Лосева, номинативный субъект «есть предельное обобщение всяких возможных субъектов и есть максимальная абстракция, которой только может достигнуть мышление и  познание тех или иных предметов… если прочие падежи говорят о  соотнесенности субъекта с  другими субъектами, предметами или действиями, то именительный падеж говорит специально о соотнесенности субъекта с самим собой» [14].

Этим свойством объясняется вовлеченность номинатива в процесс концептуализации, напрямую связанный, с  одной стороны, с  обработкой полученной эмпирическим путем информации и  хранением ее в  памяти человека, а с  другой  — с  потребностью передать информацию наиболее оптимальным для исторического момента способом.

Механизм сжатия и кодирования информации для ее архивации, способы и инструменты ее извлечения из  памяти для дальнейшего использования изучаются и  должны быть описаны в  терминах когнитивной психологии, когнитивной лингвистики и  теории информационных систем.

Однако язык, будучи одним из  основных инструментов познавательной деятельности, обнажает некоторые аспекты работы данного механизма, и обращение к литературным текстам дает представление о ментальной репрезентации жизненного опыта, хранящегося в памяти в виде «наглядночувственных образов»:

«Итак, Прошлое есть постоянное накопление образов. Его легко рассмотреть и прослушать, наобум выбирая пробу и испытуя ее на вкус, а стало быть, оно перестает существовать в виде упорядоченной череды сцепленных воедино событий, каковою оно является в широком теоретическом смысле. Теперь это щедрый хаос, из которого гениальный обладатель всеобъемлющей памяти, призванный в путь летним утром 1922 года, волен выудить все, что ему заблагорассудится: бриллианты, раскатившиеся по паркету в 1888-м; рыжую, в черной шляпе красавицу посреди парижского бара в 1901-м; влажную красную розу в окруженьи искусственных — 1883-й; задумчивую полуулыбку молодой английской гувернантки (1880)… девочку в  1884  году, слизывающую за завтраком мед с  обкусанных ногтей распяленных пальцев; ее же, тридцатитрехлетнюю, уже на исходе дня признающуюся в  нелюбви к  расставленным по вазам цветам; страшную боль, пронзившую его бок, когда двое детишек с грибными корзинками выглянули из весело пылавшего соснового бора; и испуганное гагаканье бельгийской машины, которую он вчера настиг и обогнал на закрытом повороте альпийской дороги. Такие образы ничего не говорят нам о ткани времени, в которую они вплетены, — за исключеньем, быть может, одного ее свойства, ухватить которое трудновато» (В. В. Набоков, «Ада, или Радости страсти. Семейная хроника», пер. С. Ильина) [15, c. 522–523]1.

Стилистически отточенный, мастерский текст В. В. Набокова демонстрирует, как полученный человеком жизненный опыт обобщается, специальным образом организованный и  вербализованный хранится в  его памяти в  виде минимальной знаковой единицы — слова, аккумулирующего, как название файла, целостное содержание информации.

Соответственно, активное употребление номинативных конструкций в  контекстах, связанных с воспоминаниями, не случайно:

«Португалия. Обед в гостинице „Ритц“. Какое-то невиданное рыбное блюдо с овощами. Помню, хотелось спросить:

— Кто художник?» (С. Довлатов, «Записные книжки») [13, с. 157].

«Мое первое воспоминание: снег… Ворота, тощая белая лошадь. Мы с бабушками бредем за телегой, а лошадь большая, только почему-то грязная» (Е. Чижова, «Время женщин») [17, с. 7].

«Да… Львов… … Загадочный город… Сырой климат, туберкулез, камень, узкие улицы… Сплетение показной набожности и скрытого порока — средневековая мораль. Помню, едешь в трамвае, и какие-нибудь тетки начинают друг с другом браниться. Вдруг собор за окном! — и они истово крестятся. Мистические углы там встречались, прямо-таки пугающие закоулки…» (Д. Рубина, «Синдром Петрушки») [9, с. 225].

Данные примеры раскрывают наличие нескольких уровней содержащейся в памяти информации и  последовательный характер ее извлечения и  воспроизведения: от общего — к частному.

Художественным текстам, репрезентирующим образы памяти, также присущи некоторые черты сценарности. Если сценарий — своего рода черновик, предтекст, то представленные в  виде номинативных цепочек образы памяти по сути лишь вербализация «черновой» работы когнитивного механизма, поскольку «то, что кодируется языком, представляет собой не мысль во всей ее полноте, но лишь некий рудиментарThe Past, then, is constant accumulation of images. It can be easily contemplated and listened to, tested and tasted at random, so that it ceases to mean the orderly alternation of linked events that it does in the large theoretical sense. It is now a generous chaos out of which the genius of total recall, summoned on this summer morning in 1922, can pick anything he pleases: diamonds scattered all over the parquet in 1888;

a russet black-hatted beauty at a Parisian bar in 1901; a humid red rose among artificial ones in 1883; the pensive half-smile of a young English governess in 1880… a little girl, in 1884, licking the breakfast honey off the badly bitten nails of her spread fingers; the same, at thirty-three, confessing, rather late in the day, that she did not like flowers in vases; the awful pain striking him in the side while two children with a basket of mushrooms looked on in the merrily burning pine forest; and the startled quonk of a Belgian car, which he had overtaken and passed yesterday on a blind bend of the alpine highway” [16, p. 428].

ный ключ, программу для запуска когнитивной системы и порождения наполненного смыслом, законченного образа»2. Представляется, что в  таком ракурсе номинативные цепочки, репрезентирующие образы памяти, можно охарактеризовать как один из первых этапов вербализации внутренней речи, роль которой в процессе перехода от мысли к слову описывается, например, в трудах Л. С. Выготского «Мышление и речь»

[19] и А. Р. Лурии «Язык и сознание» [20]. «Во внутренней речи слово является гораздо более нагруженным смыслом, чем во внешней» [19, с. 336–337]. Оно, как пишет в своей монографии Е. С. Кубрякова, представляя историю создания моделей порождения речи и характеризуя наследие Л. С. Выготского и А. Р. Лурии, «оказывается для говорящего условной номинацией цепочки ассоциаций» [21, с. 58]; «одно или несколько слов во внутренней речи достаточны для самого говорящего, чтобы он мысленно ими оперировал и даже обрисовал себе в общих чертах некую ситуацию… договаривать все во внутренней речи нет решительно никакой необходимости. Исключительно важна идея о внутреннем слове как толчке и пусковом механизме речи…» [21, с. 54].

Очевидно, что адекватное замыслу автора понимание текста, наполненного «пусковыми механизмами и рудиментарными ключами», возможно лишь в тесном взаимодействии с восприятием читателя и его когнитивным опытом, идентичным опыту создателя текста.

Такое взаимодействие стало особенно актуальным на современном этапе цивилизационного развития, когда человеческое сознание, вынужденное ежедневно справляться со стремительно растущими потоками информации, неизбежно корректирует механизмы когниции, вырабатывая новые стратегии ее подачи, восприятия и обработки, максимально активизируя с этой целью наиболее адекватные языковые средства.

Систематизация и классификация большого объема информации, умение структурировать ее и  сжать до нескольких ключевых слов  — деятельность в  том числе и  языковая, и  язык, таким образом, становится вспомогательным средством адаптации человеческого сознания к новым условиям информационного общества, объективно требующего выбора наиболее «экономных» средств. Такой когнитивистский подход к  экспансии номинативов в  книжном синтаксисе позволяет увидеть этот феномен в новом ракурсе — как факт не только языковой экспрессии, но и прежде всего языковой прагматики.

Средства массовой информации не только расширили кругозор человека, изменили способы передачи и восприятия информации, но и наделили нас когнитивными шаблонами массового сознания. Сравним для примера два текста, созданные в разные исторические эпохи с  интервалом почти в  сто лет: дневниковую запись, сделанную

З. Гиппиус в 1914 г., и фрагмент из романа 2010 г. современной писательницы Л. Скрябиной:

«29 сентября Война.

Разрушенная Бельгия (вчера взяли последнее — Антверпен), бомбы над родным Парижем, Notre Dame, наше неясное положение со взятой Галицией и взятыми давно немцами польскими городами, а завтра, быть может, Варшавой…» (З. Гиппиус, «Дневники») [22, с. 39].

2 “What language encodes is not thought in its complex entirety, but instead rudimentary instructions to the conceptual system to access or create rich and elaborate ideas” [18, p. 8].

«Весна 2004 года выдалась бурной. Полыхающий Манеж. Неожиданные и пугающие взрывы в мадридских электричках. Стремительное и жалкое падение Абашидзе.

Его осиротевшие кавказские овчарки, мечущиеся в  роскошных вольерах, которых из раза в раз показывали по телевизору в новостях» (Л. Скрябина, «Дневник ее соглядатая») [23, с. 22].

Стилистически почти идентичные, эти тексты тем не менее отличаются характером восприятия перечисленных событий. Каждое слово дневника наполнено личными смыслами («родной Париж», «наше неясное положение»), в то время как события 2004 г.

предстают доступными каждому зрителю мелькающими кадрами теленовостей, фрагментарность и  калейдоскопичность которых усиливается точками в  конце каждого предложения. Номинатив становится не просто ключом к восстановлению из глубин памяти целого пласта переживаний личного жизненного опыта — в информационную эпоху номинатив предстает как результат когнитивной переработки общедоступной информации, представленной в памяти социума в виде энциклопедических знаний.

Примечательно, что в художественных текстах последних лет все больше появляется примеров употребления номинативных предложений в функции передачи типичных характеристик хорошо известных в обществе реалий:

«Оказались мы в  районе новостроек. Стекло, бетон, однообразные дома»

(С. Довлатов, «Записные книжки») [13, с. 54].

«…это была самая что ни на есть русская московская кухня: полки и шкафчики, ломящиеся от гжели, расписные доски по стенам, угол деревянной скамьи» (Д. Рубина, «Синдром Петрушки») [9, с. 263].

«[Девочка] в панике оглянулась. За ее спиной сидел странный дяденька, похожий на индейца: впалые щеки, орлиный нос, вытянутый подбородок, косичка на воротнике куртки» (Д. Рубина, «Синдром Петрушки») [9, с. 9].

«Приехали на станцию: харчевня, ночлег, сувенирная лавка» (Г. Шульпяков, «Книга Синана») [24, с. 173].

«На вопрос, как прошло лето, ответил, что лето прошло отлично: море, пляж, водная станция, скутера, яхты, вино, женщины» (А. Гаврилов, рассказ «У-у-у» в сборнике «Берлинская флейта») [25, с. 196].

«Через несколько дней я зашла к своей школьной подруге. Огромная профессорская квартира, тяжелые портьеры, стеллажи, полные книг» (Е. Чижова, «Лавра») [26, с. 100].

В некоторых случаях обращает на себя внимание многоточие в конце номинативной цепочки, как будто подчеркивающее общеизвестность и типичность внутренней формы описываемого концепта и в то же время ее открытость для дальнейшей индивидуальной интерпретации («и т. д и т.

п., ну в общем, вы и сами знаете…»):

«Он просто с детства посвятил себя ей. Нечто вроде образа благородного рыцаря в кукольном театре: шлем и латы, никчемное копье, длинные ноги, мельтешащие руки, изможденное лицо из папье-маше…» (Д. Рубина, «Синдром Петрушки») [9, с. 213].

«После него — по контрасту — Петька выводил хриплую эстрадную диву Ариадну Табачник: приз Евровидения, пять пластических операций, последний муж — сталелитейный магнат…» (Д. Рубина, «Синдром Петрушки») [9, с. 314].

Концептуализированное с помощью номинативов понятие в идиостиле современного автора может стать средством языковой игры, стилистическим приемом, на котором выстраивается целый сюжет и с помощью которого создается эффект обманутого ожидания. Вот, например, начало рассказа А.

Гаврилова «Дача»:

«Иван Сергеевич купил дачу: не очень дорого, не очень далеко, приличный домик, яблони, малина, крыжовник…» [25, с. 217].

Многоточие в конце цепочки номинативов, предлагающее читателю продолжить ряд ассоциаций, связанных с типичной атрибутикой безмятежной дачной жизни, активизирует в  его памяти энциклопедические фоновые знания.

Кто же из  советских граждан не знает, что такое типичная дача? Однако уже следующий абзац разрушает возникший в сознании стереотип, заменяя его другим, уже с отрицательной коннотацией:

«Место слегка возвышенное. Справа — террикон отработанной шахты, слева — кладбище, внизу какой-то отстойник, на горизонте — трубы, конусы и пирамиды металлургического комбината.

Центральный въезд украшен ажурной аркой с золотыми буквами: „Тимирязевец Донбасса“.

Слева от арки — щит объявлений, справа — щит запретов.

Почва тяжелая, с арматурой.

Вода по графику.

Собрания, взносы, рейды-проверки.

Сосед слева — вор, сосед справа — наглец» [25, с. 217].

Очевидно, что текстообразующая функция номинативов в приведенных примерах напрямую связана с их ролью вспомогательного языкового средства в процессе концептуализации реалий окружающего мира.

Таким образом, определение роли номинативных конструкций в  современном синтаксисе с  позиции когнитивной лингвистики, рассматривающей язык как интегральный аспект познавательной деятельности человека и  анализирующей каждое языковое явление в его взаимосвязи с когнитивными и коммуникативными процессами, выводит феномен «экспансии именительного падежа» за рамки проблемы стиля и обнаруживает его очевидную связь с потребностями меняющегося визуального опыта и способа мышления современного человека. Представляется, что изучение номинативного предложения и, шире, номинативной конструкции в современном русском языке с  учетом взаимодействия когнитивного и  дискурсивного (коммуникативного) аспектов их функционирования может способствовать более полному и объективному анализу причин его актуализации в книжном синтаксисе.

Литература

1. Лаптева О. А. Русский разговорный синтаксис / отв. ред. член-корр. АН СССР Ф. П. Филин. М.: Едиториал УРСС, 2003. 400 с.

2. Валгина Н. С. Активные процессы в  современном русском языке: учеб. пос. М.: Логос, 2001. 304 с.

3. Хамзина Г. К. Когнитивно-прагматические механизмы образования высказываний-номинативов // Ученые записки Казанского государственного университета. Сер.: Гуманитарные науки. Казань: Казанский (Приволжский) федеральный университет, 2006. Т. 148, кн. 3. С. 168–175.

4. Тарланов З. К. Становление типологии предложения в русском языке в ее отношении и этнофилософии. Петрозаводск: Изд-во ПГУ, 1999. 208 с.

5. Акимова Г. Н. Новое в синтаксисе современного русского языка. М.: Высшая школа, 1990.

168 с.

6. Найдина Т. Е. Синтаксис современного русского языка в  контексте клиповой культуры //  Грамматика (русско-славянский цикл): материалы секции ХХХIХ Международной филологической конференции, 15–20  марта 2010  г., Санкт-Петербург /  отв. ред. Г. Н. Акимова. СПб.:

Филол. фак-т СПбГУ, 2011. С. 25–33.

7. Мартьянова И. А. Киновек русского текста: парадокс литературной кинематографичности. СПб.: САГА, 2001. 224 с.

8. Набоков В. В. Приглашение на казнь: роман. Харьков: Фолио; М.: ООО «АСТ», 1997. 480 с.

9. Рубина Д. Синдром Петрушки: роман. М.: Эксмо, 2010. 432 с.

10. Аствацатуров А. Люди в голом: роман. М.: ООО «Ад Маргинем Пресс», 2010. 304 с.

11. Прилепин З. Санькя: роман. М.: АСТ: Астрель, 2011. 347 с.

12. Борисова А. Креативщик: роман. М.: Астрель, 2012. 320 с.

13. Довлатов С. Записные книжки. СПб.: Азбука-классика, 2003. 256 с.

14. Лосев А. Ф. О  типах грамматического значения в  связи с  историей предложения //  Лосев А. Ф. Знак. Символ. Миф. Труды по языкознанию. М.: Изд-во МГУ, 1982. С. 280–407. URL:

http://genhis.philol.msu.ru/article_127.shtml (дата обращения: 07.02.2012).

15. Набоков В. Ада, или Радости страсти. Семейная хроника: роман // Набоков В. В. Американский период. Собр. соч.: в 5 т.: пер. с. англ. СПб.: Симпозиум, 2000. Т. 4. С. 8–562.

16. Nabokov V. V. Ada or Ardor: the family chronicle. UK: Penguin Books, 1971. 476 р.

17. Чижова Е. Время женщин: роман. М.: АСТ: Астрель, 2010. 352 с.

18. Evans V., Green M. Cognitive Linguistics. An Introduction. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2006. 830 p.

19. Выготский Л. С. Мышление и речь. М.: Лабиринт, 2008. 352 с.

20. Лурия А. Р. Язык и сознание / под ред. Е. Д. Хомской. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1979. 320 с.

21. Кубрякова Е. С. Номинативный аспект речевой деятельности. М.: Наука, 1986. 159 с.

22. Гиппиус З. Дневники. М.: Захаров, 2002. 364 с.

23. Скрябина Л. В. Дневник ее соглядатая: роман. М.: АСТ: Астрель, 2010. 319 с.

24. Шульпяков Г. Книга Синана. М.: Ад Маргинем Пресс, 2005. 252 с.

25. Гаврилов А. Берлинская флейта: рассказы, повести. М.: Колибри, 2010. 320 с.

26. Чижова Е. Лавра: роман. М.: АСТ: Астрель, 2011. 411 с.

–  –  –



Похожие работы:

«Сообщение о существенном факте “Сведения о решениях общих собраний” 1. Общие сведения 1.1. Полное фирменное наименование эмитента Открытое акционерное общество «Русгрэйн (для некоммерческой организации – Холдинг» наименование) 1.2. Сокращенное фирменное наименование ОАО «Русгрэйн Холдин...»

«Стивен Кинг 81 Миля © Стивен Кинг, 2011 © Перевод на русский язык, С. Думаков при участии А. Сергеева и М. Замятиной, 2011 специально для портала StephenKing.ru Посвящается Наю Уиллдену и Дагу Аллену, опубликовавшим мои первые рассказы.1. Пит Симмонс («Хаффи» седьмого года) Тебе туда нель...»

«Памяти Александра Розенбойма Неисправимый романтик – Вы знаете, что это? Это кронштейн от газового фонаря, – его рука показывала на чудом сохранившийся неказистый предмет на фасаде старого дома с облупившейся штукатуркой. Тысячи прохожих не обратили бы на него внимания, но острый взгляд человека,...»

«Т.И. Виноградова БАН Формальные приёмы иллюстраторов китайской художественной литературы: присутствие «наблюдателя» Ранние образцы изданий китайской иллюстрированной прозы, типичными образцами которой можно сч...»

«ВРЕМЯ И ЛЮ ДИ ЭТЮД СУДЬБЫ, э т ю д э п о х и Из бесед с Ираидой Семеновной Нечкиной-Финкелынтейн Приходится сожалеть, что о художественной жизни Екатеринбурга-Свердловска пер­ вой половины XX в. имеется крайне мало воспоминани...»

««ЛКБ» 2. 2010 г. Литературно-художественный и общественно-политический журнал МИНИСТЕРСТВО ПО ИНФОРМАЦИОННЫМ КОММУНИКАЦИЯМ, РАБОТЕ Учредители: С ОБЩЕСТВЕННЫМИ ОБЪЕДИНЕНИЯМИ И ДЕЛАМ МОЛОДЕЖИ КБР СОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ КБР Главный редактор ХАСАН ТХАЗЕПЛОВ Редакционная коллегия: Общественный совет: Светлана Алхасова Борис Зумакулов Р...»

«Хасавнех Алсу Ахмадулловна О ДУХОВНОМ ПЕРЕРОЖДЕНИИ ЦАРЯ БАСРЫ В статье приводится анализ поэтического рассказа татарского поэта-суфия Абульманиха Каргалый О духовном перерождении царя Басры. По всей видимости, сюже...»

«МЕДНЫЙ ВСАДНИК ПЕТЕРБУРГСКАЯ ПОВЕСТЬ Предисловие Происшествие, описанное в сей повести, основано на истине. Подробности наводнения заимствованы из тогдашних журналов. Любопытные могут справиться с известием, составленным В. Н. Берхом. Вступление На берегу пус...»

«БЮЛЛЕТЕНЬ для голосования по вопросам повестки дня очередного общего собрания собственников помещений в многоквартирном доме, расположенном по адресу г. Москва, ул. Кутузова,. д. 11, к. 4. г. Москва «» _ 2014 года Свидетельство о Гос. Номер Фамилия, имя, отчество Кол-во Регистраци...»










 
2017 www.pdf.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - разные матриалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.