WWW.PDF.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Разные материалы
 

«А.А.Степанова МЕТАМОРФОЗЫ АПОЛЛОНИЧЕСКОГО В РОМАНЕ ВАЛЕРИАНА ПИДМОГИЛЬНОГО «ГОРОД»* Роман Валерьяна Пидмогильного «Город» (1928) был, пожалуй, первой попыткой серьезного осмысления ...»

А.А.Степанова

МЕТАМОРФОЗЫ АПОЛЛОНИЧЕСКОГО В РОМАНЕ

ВАЛЕРИАНА ПИДМОГИЛЬНОГО «ГОРОД»*

Роман Валерьяна Пидмогильного «Город» (1928) был,

пожалуй, первой попыткой серьезного осмысления урбанистических

процессов в украинской модернистской литературе. С. Павлычко

отмечает, что до 1920-х годов украинская литература, за

исключением произведений Винниченко, не имела развитой

урбанистической прозы. В 20-е она впервые заявила о себе в творчестве Валерьяна Пидмогильного и Виктора Петрова1. Такое довольно запоздалое по отношению к европейской литературе обращение к теме города исследователи связывают с особенностями украинской ментальности, ее «закомплексованностью на природном сельском человеке», что, безусловно, замедляло как процесс урбанизации в Украине, так и его преломление в национальной литературе. Причиной тому Н. Монахова полагает извечную непричастность города к культуре украинской нации: процент непосредственно украинского населения в городах всегда, даже с началом индустриализации, то есть в ХІХ веке, был минимальным, поэтому города почти никогда не были носителями ни украинского языка, ни украинской культуры2, вследствие чего закрепилась установка к восприятию города как среды, враждебной человеку, нарушающей гармонию природного существования.

Тем неожиданней для украинской литературы явилось осмысление урбанизационных процессов В. Пидмогильным.



Вышедший в Киеве в 1928 г. и практически сразу опубликованный в Москве на русском языке (1930 г.), роман «Город» вызвал огромный читательский интерес и серьезную полемику в критике. В «официальных» рецензиях прозвучали обвинения в отсутствии в романе «пульса заводов с массами трудящегося пролетариата»3, в «вульгарном психологизме» и заинтересованностью «не в человечестве, а в человеке»4, в резонерстве «рафинированного мировоззрения»5 интеллигентского и т.д. Статьи же неангажированных критиков, представлявшие собой рассуждения по поводу поэтики романа, ограничивались анализом языковых аспектов произведения и его психологической направленности6.

Подобная односторонность в исследованиях творчества В.

Пидмогильного, в частности, его романа «Город», наблюдается и в современном украинском литературоведении, где трактовка романа замыкается, в основном, на его экзистенциальной направленности7.

Вероятно, это побудило известного украинского ученого Михаила Наенко констатировать, что, несмотря на достаточно солидную исследовательскую базу, посвященную наследию Пидмогильного, в вопросах творчества писателя «многие моменты остаются нерешенными и дискуссионными»8.

Неоднозначность и ограниченность восприятия романа Пидмогильного критикой 1920-х гг. обнаруживала некую растерянность перед явлением в литературе, расширяющим горизонты украинской модернистской парадигмы. Выдающийся писатель, талантливый переводчик произведений художественной литературы с французского и немецкого языков, глубокий знаток европейской культуры, литературы, философии, Валерьян Пидмогильный органично вписывался в европейский литературный контекст, осмысливая на национальной почве европейские культурные и философские традиции. Тем не менее, говорить о решающем влиянии на творчество писателя европейской литературы, философии и эстетики, на наш взгляд, было бы не совсем правильно. Для Пидмогильного процесс осмысления европейской культурной классики в украинской литературе предполагал, скорее, пересмотр возникших на рубеже ХІХ-ХХ вв.

и к концу 1920-х гг. уже устоявшихся художественных разрешений актуальной литературной проблематики (в том числе урбанистической), философско-эстетических концепций (Ницше), культурфилософских теорий (Шпенглер) и т.д. В этом смысле можно сказать, что Пидмогильный, следуя традиции, в то же время отходил от нее, открывая новые возможности для художественноэстетической системы литературного произведения. Подобные творческие интенции писателя создавали новую «репутацию поколения», сообщали новые стимулы для искусства, создавая ситуацию, когда, по мнению О. Кривцуна, озарения, посещающие художественную индивидуальность, всегда перекрывают силу и власть надындивидуальных художественных канонов, уже адаптированных стилевых стандартов, живущих в современной ему культурной среде и, возможно, выступающих «эмблемой» его поколения9.

Таким озарением, разрушающим «эмблему», стало освещение В. Пидмогильным урбанистических процессов, проблемы взаимоотношений человека и города. В романе «Город»

распространенный в литературе сюжет (полный надежд юноша из провинции приезжает в столицу, мечтая ее покорить) трансформируется в размышления о гармонии миропорядка, в которых своеобразно преломляется ницшеанская концепция аполлонического и дионисийского.

Мысль об изначальной гармонии заложенных в человеке аполлонического и дионисийского начал звучит уже в эпиграфе к роману, предвосхищая в дальнейшем повествовании конфликт социального и инстинктивного как последствия разрушения гармонии:

Шестью признаками обладает человек: в трех из них он подобен животному, в трех других – ангелу: подобно животному, человек ест, пьет и размножается; подобно ангелу – имеет разум, ходит прямо и говорит на священном языке (Талмуд. Трактат Авот)10.

Аполлоническое начало в романе явлено в двух ипостасях, рождающихся на пересечении образов Киева и главного героя Степана Радченко. В образе Киева аполлоническое предстает как идеальное представление о деяниях человеческого духа, как полное чувство меры, самоограничение, свобода от диких порывов, мудрый покой11.

В романе подчеркивается величие и архитектурная гармония города, явленная в топографических образах, рождающих некую эстетическую целостность времени в единстве старого Киева и

Киева 1920-х гг.:

Среди неподвижных, потупившихся зданий он вдруг увидел необычайную красоту города. Смелые линии улицы, их совершенная ровность, тяжелые перпендикуляры по обе стороны, величественный наклон мостовой, вспыхивавшей искрами под ударами копыт, – от всего этого на него повеяло строгой, еще неведомой ему гармонией (VIII; 210).

Он посетил Лавру; ходил к Аскольдовой могиле … и читал там на памятниках имена людей, которые жили когда-то; гулял по крутым аллеям бывшего Царского сада, сидел с книжкой на круче, обрывающейся к Днепру; побывал в Софии и Владимирском соборе; смотрел на Золотые Ворота, когда-то главные врата великого Киева, обошел большие базары – Житный, Еврейский и Бессарабку, прошелся по Берестейскому шоссе до Политехники, отдыхал в Ботаническом саду… (VIII; 216) и т.п.

Поэтика образа Киева в романе выстраивается по принципу телесности, что наделяет город самостоятельным эмпирическим бытием, тесно связанным с эмпирически-телесным бытием человека. Феномен телесности в этом смысле акцентирует целостность, неразделенность «внутреннего» и «внешнего» в эстетической составляющей образа города и представляет собой в романе тип структурной организации образа Киева, своего рода «материю», «плоть» идеи города. Телесность в романе актуализирует момент чувственного восприятия города, реализующийся на нескольких уровнях. Первый уровень являет телесность как результат восприятия города органами чувств и репрезентирует образ Киева, выстроенный на гамме визуальных, слуховых, тактильных и обонятельных ощущений: «Группки домов, таких крошечных и смешных издали, восхищали ее» (VIII; 198);

«Издалека доносился звон курантов, отбивавших каждые четверть часа на Лавре, и этот звон, сливаясь с плеском воды, навевал покой»

(VIII; 205); «Сверкающие огни, грохот и звонки трамваев …, хриплое завывание автобусов …, пронзительные гудки маленьких автомобилей и крики извозчиков – все это вместе с гулом людской волны прервало его задумчивость» (VIII; 208); «Толпа испаряла сладострастие, как распустившееся весной дерево – брачные запахи»

(IX; 207); «Непогода внезапно прервала ароматный сезон садов и прогулок по реке» (IX; 213), и др.

Второй уровень телесности предполагает «включение тела в плоть»12, мировую активизирующее духовно-чувственное восприятие как переживание города в себе, как «диалектику душевную», знаменующую процесс «допущения города до себя и себя до города» (Топоров). На этом уровне телесность выявляет тесную связь человека и города, выступая, по мнению О.

Суворовой, и как «форма единения человека с миром, и как граница, форма противостояния ему»13:

Он уже ощущал город и в нем себя – одно из бесчисленного количества маленьких тел среди камня и неизменного распорядка (VIII;

205).

Он попал в поток жизни, который вращается уже сотни лет (VIII;

204).

Он вышел за ворота уверенным шагом человека, который нашел свое место в чащобах мироздания (VIII; 221) и т. п.

Третий уровень представляет телесность как антропоморфность, переданную в метафорическом оживотворении города, наделении его свойствами человеческого тела, что актуализирует в романе образ «города-человека». Этот уровень телесности отображает процесс формирования самоидентичности человека в отношениях «Я – город», развивающихся по принципу зеркального отображения, двойничества. Ж. Лакан указывает, что формирование собственного образа или же представления о себе происходит всегда не прямо, а через образ другого, как узнавание самого себя в зеркале14. В этом смысле можно говорить о том, что образы человека-города и города-человека в литературе выстраивают идентичность как узнавание человеком себя в зеркале города и отражение города в зеркале человеческого тела. На уровне текста это чаще всего представлено формированием в структуре художественного образа устойчивых урбанистических метафорических эпитетов: «потупившиеся здания», «белые артерии улиц», «мертвые лица окон», «глазницы окон», «каменные пальцы переулков», «хриплое завывание автобусов», «глухие двери» и т. п., метафорическим воспроизведением взаимопроникаемости телесных границ города и человека: «нахальные двери пивных» (VIII; 210);

«город пышно развернул свои белые артерии и гордо поднял лицо.

Засыпанный холодными хлопьями, он достигал творческого апогея, напрягался изо всех сил, перед тем как, сбросив венчальную фату весной, начинать свое увядание» (VIII; 239); «шеренгами взбираются дома» (VIII; 209); «городской вечер протягивает в окна призрачные теплые руки» (IX; 205); «мокрые крыши истекали холодными слезами» (IX; 213); «осень переходила в стадию старческой щуплости» (IX; 223) и т.д.

– или метонимическими зарисовками образа городской толпы:

У каждого кинотеатра Степана закручивал водоворот. Тут топтались сотни ног, сталкивались сотни тел, прилипали сотни глаз. Из пространных вестибюлей, освещенных яркими лампами …, вываливались ряд за рядом, то разливаясь, то сжимаясь под натиском встречных течений (VIII; 209).

Актуализация телесности, антропоморфности в образе города подчеркивает мысль об однородности, «изоморфности человека и города»15, тождестве в составе и устройстве макрокосма и микрокосма16.

Важно подчеркнуть, что в романе Пидмогильного красота и величие города основываются прежде всего на гармонии порядка – размеренности, упорядоченности городского образа жизни как высшего достижения цивилизации и воплощения аполлонического начала. Город предстает как символ эпохи великих деяний фаустовского духа – преображения мира, превращения хаоса в порядок.

Другая ипостась аполлонического в романе связана с образом главного героя – Степана Радченко, который выстраивается по антитетичному принципу, актуализирующему идею несоответствия «внешнего» и «внутреннего». Портрет Степана, данный на первых станицах произведения, обнаруживает подчеркнутое сходство с канонами античной красоты: высокий рост, мускулистое тело, высокий лоб, большие серые глаза, чувственные губы. Прямая отсылка к образу Аполлона содержится и в постоянном обращении к Степану влюбленной в него Зоськи, звучащем как рефрен: «Аполлон, купите билеты еще на один сеанс!», «Ах, вы божественный!» (IX; 211); «Куда ты пропал, божественный?» (IX; 215); «Почему божественный раскис?» (X;

224) и т. д. Внешний аполлонический облик дополняют и в буквальном смысле божественные устремления – преобразовать мир:

Города-сады, города-села, эти завещанные революцией чудеса будущего, книги о которых породили в нем неясные предчувствия, в эту минуту были близки и понятны ему. Животворная сила земли, вспоившая его кровь и мозг, могучие ветры степей, его породивших, насыщали буйной яркостью его мечту о светлом и сверкающем будущем мира. Он растворялся в этой мечте, захватившей его сразу и целиком, крушил ею, словно огненным мечом, все вокруг и, спускаясь вниз по улице Революции к грязному Нижнему Валу, возносился все выше и выше, к жаркому мерцанию звезд (VIII; 210).

Характерным предстает и внешний образ жизни, который Степан ведет в Киеве и который подчинен строгому, заведенному городом распорядку.

Тем не менее, по мере того, как в ходе повествования раскрывается духовный мир героя, обращение к Степану «божественный» обнаруживает иронический смысл, подчеркивая разительный контраст внешнего и внутреннего содержания. В характеристике Степана Пидмогильный подчеркивает эгоизм, беспринципность, злобу, зависть как ключевые качества, движущие его поступками и подпитывающие основные жизненные цели – известность и слава писателя и – главное – власть над городом: «его желания были неисчерпаемы …, самовлюбленность непобедима»

(VIII; 226); «деревенский мужлан с глухой враждебностью ко всему, что в чем-то выше его» (VIII; 222); «Степан завидовал им (писателям – А.С.), потому что и сам хотел выдвинуться и быть избранным» (VIII; 218); «он считал себя совершенно исключительным явлением под солнцем и луной» (VIII; 203); «вся его душа воспламенялась неудержимой враждой к этому бездумному, смеющемуся потоку» (VIII; 209); «ненавидимый город надо завоевывать» (VIII; 210) и т. д.

Подобное несоответствие внутреннего внешнему в образе героя проецируется на несоответствие амбиций Степана уровню собственных возможностей, что служит в романе источником конфликта между Степаном и городом. Изначальная ненависть Степана к Киеву была вызвана тем, что город лишал его собственной исключительности, напоминал, что «таких, как он – тысячи!» (VIII; 204), заставлял усомниться в осуществимости своей цели – «изменить внешний вид и сущность города» (VIII; 210), подчинить его своим, деревенским представлениям о городе новой формации.

Важно подчеркнуть, что телесность города в романе являет не только эстетическую грань образа, но и сообщает образу психологическую функцию. В этой ситуации образ Киева в повествовательной структуре произведения играет роль актантаоппонента героя, являясь, в определенном смысле, мерилом самоценности Степана, зеркалом его внутреннего мира. Город вскрывает самые темные стороны человеческого естества («В городе общность крыши сближает людей не столько тем, что они могут проявить друг перед другом свои высокие качества, сколько потому, что у них нет возможности спрятать грязные стороны своей жизни, которые, к сожалению, относятся к базисным» (IX;

209)), напоминает о неприглядном прошлом героя («Степан был огорчен тем, что город не настолько велик, чтобы не встречаться с теми, с кем расстаешься» (VIII; 235)), возвращает героя к реальности своего «я» («Толпа так легко сбила с него спесь и так беспечно изничтожила его, что в конце концов он стал жалеть себя, цепляясь за обломки высоких мыслей о собственной персоне»

(IX; 208)). В этой интерпретации Пидмогильным традиционного в литературе образа города как чужого пространства происходит своего рода разрушение стереотипа, – акцент делается не на враждебности города человеку, а на враждебности человека городу, когда восприятие города пробуждает в персонаже не страх и отчаяние, а разрушительные инстинкты:

Вот они – горожане! Торгаши, бессмысленные учителя, беспечные в своей глупости куклы в пышных одеждах! Всех их надо вымести отсюда, раздавить эту распутную нечисть, а на ее место придут другие (VIII; 209).

Возникает ситуация, когда желание преобразовать мир по новому образцу утрачивает смысл стремления к идеалу и вырождается в месть. В этом смысле в романе Пидмогильного рефлексия аполлонического приобретает характер ресентимента в его как ницшеанском, так и шелеровском толковании – как динамический комплекс вторичных отрицательных эмоциональных переживаний (злости, зависти, ненависти и т. п.), возникающий из-за слабости и бессилия в результате вытеснения естественнореактивных аффектов негативного свойства (импульсов мести, гнева, негодования и т. п.) и в конечном счете ведущий к перевороту в ценностях17. В случае Степана Радченко речь идет о ресентименте таких существ, которые не способны к действительной реакции, реакции, выразившейся бы в поступке, и которые вознаграждают себя воображаемой местью18.

Месть Степана городу приобретает характер мечты о собственном величии, в том числе и как известности на литературном поприще, ибо писательство привлекает героя не возможностью самовыражения, а тем, что творчество в его понимании – наиболее легкий путь «выдвинуться и быть избранным», и тем самым возвыситься над окружающими:

Дома он бродил по двору, захлебываясь от безумных мечтаний.

Это были даже не мечты, а бессмысленные, неясные миражи. Вырвавшись из одного, он тут же хватался за другой, обсасывал, смаковал его и тоже отбрасывал ради бесчисленного количества других и лучших. То он становился народным комиссаром, разъезжал в автомобиле и произносил речи, пробиравшие его до самого мозга костей, принимал иностранные делегации, вел переговоры, издавал прекрасные законы, преображавшие лицо земли, и после смерти открывал свои собственные памятники; то вдруг делался великим писателем, каждая строчка которого катилась по миру вещим звоном, волнуя людские сердца и в первую очередь собственное сердце… (VIII; 226).

Мотив мечты о собственном величии бывшего «подпаскабатрака», «мальчишки-прислужника» в романе звучит рефреном и по ходу развития сюжета обнаруживает несоразмерность амбиций Степана и его возможностей.

На бессилие героя и бесплодность его грез указывает автор в заключительной части романа:

«Эти мечты помогали ему, забирали накопившуюся печаль и стимулировали новый порыв к самому себе. Но вперед не продвигали» (X;

222).

Рассматривая ресентимент как источник переворотов в извечном порядке человеческого сознания, Шелер видел в нем одну из причин заблуждений в познании этого порядка и в претворении его в жизнь19. Сущность таких переворотов в сознании состоит в подмене ценностей, когда невозможность достижения высшей ценности («ценности витального», по Шелеру) компенсируется ее подменой ценностью низшей («ценностью полезного»), гораздо более удобной для удовлетворения собственного самолюбия20.

Подмена ценностей в сознании Степана ведет к нарушению порядка любви и ненависти – ordo amoris21, – что влечет за собой внутреннюю деградацию героя и, в конечном итоге – десакрализацию аполлонического начала. Так, высокий смысл мечтаний Степана подменяется воплощением довольно примитивных целей, что в романе прослеживается на двух уровнях – величия власти и величия творчества. Желание подчинить себе город сублимируется в господство над женщинами, точнее, в их элементарное потребление: «Заглянув на мгновение в щелочку Мусенькиной души, он немедленно пустил туда корень, окопался и освоился там и, естественно, начал вольно вбирать в себя живительные соки» (VIII; 239); обиженный пренебрежением к нему известного киевского литературного критика, Степан насилует Надийку; доводит до самоубийства Зоську. Такая же сублимация происходит и в творчестве – неспособность написать повесть о людях («…едва подумал об этом, как страшная тоска навалилась на него от бессилия перед этой огромной задачей, тяжесть которой он сразу ощутил» (X; 234)), ибо «познать чужую душу – слишком большой груз для собственной души» (VIII; 233), предполагает замену объекта творчества – Степан пишет рассказы о вещах.

Мотив ресентимента аполлонического в романе приобретает характер палимпсеста. Сквозь сюжетную канву романа Пидмогильного, в которой тесно переплетаются мотивы преобразования мира и писательских исканий Степана Радченко, просвечивает текст романа М. Коцюбинского «Фата Моргана»

(1906-1910 гг.), в котором речь идет о событиях революции 1905 г.

Упоминание Пидмогильным именно этого произведения не случайно. В романе Коцюбинского, по существу, развенчивается революционный миф о всеобщем равенстве и счастье – именно он, согласно замыслу писателя, явлен в образе «фата морганы» – блуждающего миража22.

Зависть и восхищение, которые испытывает Степан, читая роман Коцюбинского, вызывает в романе Пидмогильного образ неясного миража, знаменующего для героя призрачность как амбиций властителя, так и писательских притязаний:

Закончив читать, он испытал тяжкие муки, муки жаждущего, который, напившись, только распалил жажду, и тяжелое здание произведения, возводившееся по кирпичику у него на глазах, словно бы рухнуло на него в одно мгновение.

– Никогда, никогда я не напишу такого, – шептал он.

Теперь он осознавал всю бессмысленность своих устремлений.

Писатель! Кто, какой искуситель шепнул ему это слово? (IX; 223) То, что для героев романа М.Коцюбинского было фата морганой, миражом, являющим неясное понимание обманчивости революционной идеи как сущности устремлений фаустовского духа, для Степана Радченко становится жизненной реалией, знаменующей закат аполлонического начала.

Мотив ресентимента аполлонического играет важную роль в осмыслении идеи романа В. Пидмогильного. Распад аполлонического начала, знаменующий нарушение гармонии, приводит к чрезмерной активизации, гипертрофированности дионисийского. Возникает ситуация, когда в дионисийском начале интеллектуальное предрасположение к жестокому, ужасающему, злому, загадочному в существовании вызвано благополучием, бьющим через край здоровьем, полнотою существования23.

Распад аполлонического, таким образом, приводит к трансформации дионисийского, его вырождению в варварское начало. В романе «Город» есть два эпизода, которые в связи с ресентиментом аполлонического приобретают особый смысл.

Первый являет монолог пожилого учителя латыни об античном Риме, который, как указывает автор, приобретает характер пророчества («в сумерках голос учителя звучал действительно пророчески» (VIII; 207)). Другой, – воплощая образ мечтаний

Степана, обнажает варварские порывы героя:

В мечтах он запрягал повстанческого коня, доставал из подвалов спрятанное оружие и во главе отряда смельчаков окружал город, отмыкал пулями все эти магазины, загружал телеги всеми этими костюмами, лакомствами и пирожными, бросал под себя душистую женщину и брал ее, как пленницу.

Эта картина особенно захватывала его; в бессилье сжимая кулаки, он со страстью и ненавистью шептал:

– Ну и грабил бы! Ну и грабил! (VIII; 226).

Таким образом, в романе возникает мотив Вечного города, погубленного варварами, реализованный в поэтике ресентимента, который в данном случае выступает как поэтологический прием, определяющий меру деградации сознания героя и раскрывающий тему закатного города.

Важно подчеркнуть, что в осмыслении Пидмогильным городской тематики лежит принцип взаимообусловленности отношений в парадигме город / человек. Закат аполлонического во многом детерминирован урбанистическими процессами, порождающими тип сознания, оторванного от своих корней и не укорененного нигде, всему чужого и потому – таящего угрозу (поэтому, думается, воздушный поцелуй, который Степан посылает Киеву в конце романа, не сулит городу ничего хорошего). Эта неукорененность, существование ad marginem, приводит героя романа к потере жизненных ориентиров, «точки опоры», на чем часто акцентирует внимание автор, и, в конечном счете – к потере самоидентификации, утрате собственного «я», знаменующей духовную гибель (что выражается уже в поэтике имени: Степан, или Стефан (как он подписывался под своими рассказами) в переводе с греческого означает «венец», «венок», который может быть как лавровым, так и погребальным).

Момент потери самоидентификации в романе реализуется композиционно – на уровне организации внутренних монологов Степана, выстроенных по аукториальному гетеродиегетическому нарративному типу с использованием несобственно-прямой речи, где отсутствует местоимение «я», и на уровне приема точек зрения, отражающего восприятие Степана окружающими, и посредством вариантов обращения к герою, выстраивающему в романе параллель Аполлон – божественный – босяк (здесь отметим, что одно из значений слова «босяк» – «бесприютный пролетарий»24).

Данная метаморфоза аполлонического, являющая процесс трансформации Аполлона в босяка, знаменует реализованную в поэтике ресентимента деградацию авантюрно-героического типа героя, посредством которой В. Пидмогильный осмысливает в романе идею предзакатного города как предвестника грядущего крушения цивилизации.

Примечания * Степанова А.А. Метаморфозы аполлонического в романе Валериана Пидмогильного «Город» // Литература XX века: итоги и перспективы изучения. Материалы Седьмых Андреевских чтений.

Под ред. Н. Т. Пахсарьян. М., 2009. С. 177 – 187.

Павличко С.Д. Дискурс модернізму в українській літературі. К.: Либідь, 1999.

С. 209.

Монахова Н. Проза Валеріана Підмогильного: гендерний аспект // Актуальні проблеми сучасної філології. Літературознавство: Зб. наук. праць Рівненського держ. гуманітарного ун-ту. Вип. VIII. – Рівне: РДГУ, 2000. С. 212.

Лісовий П. Роман В.Підмогильного «Місто» // Культура і побут. 1928. 26 травня.

Якубовський Ф. Силуети українських письменників. К.: ДВУ, 1928. С. 45.

Савченко Я. Проблеми культурної революції і українська радянська література // Пролетарська правда. – 1928. – 20 червня.

См.: Самусь М. Рецензія на роман В.Підмогильного «Місто» // Робітничий журнал. №6, 1928. С. 10-12; Єфремов П. Про роман В.Підмогильного «Місто» // Плуг. №9, 192. С. 65-71; Ніковський А. Молода пореволюційна проза // Життя й революція. №10, 1928. С. 105-119, и др.

См.: Пізнюк Л. Проблеми відчуження та абсурду в «Місті» В.Підмогильного // Слово і час. №5, 2000. С. 62-66; Котик І. Ірраціональне / раціональне в характерах героїв Валер’яна Підмогильного // Слово і час. №5, 2003. С. 64-70;

Павленко Н. Маргінальна особа в урбаністичному просторі (по сторінках роману В.Підмогильного «Місто») // Литературоведческий сборник. – Вып. 3. – Донецк: ДонНУ, 2000. С. 153-159; Тарнавський М. «Невтомний гонець в майбутнє». Екзистенціальне прочитання «Міста» Підмогильного // Слово і час.

№5, 1991. С. 56-63; Колп В. Проза Валер’яна Підмогильного (риси екзистенціалізму) // Слово і час. №2, 1999. С. 47-51, и др.

Наєнко М.К. Художня література України. Від міфів до модерної реальності.

К.: Просвіта, 2008. С. 815.

Кривцун О.А. Творческое сознание художника. М.: Памятники исторической мысли, 2008. С. 273.

Цитаты даются по изданию: Пидмогильный В. Город / перевод с украинского Е.Мовчан // Дружба народов. – 1992. – №№ 8, 9, 10. – № 8. – С.196, с указанием в дальнейшем в скобках номера журнала и страницы.

Ницше Ф. Рождение трагедии из духа музыки // Ницше Ф. Так говорил Заратустра. К генеалогии морали. Рождение трагедии. Воля к власти.

Посмертные афоризмы. Минск: Харвест, 2007. С. 447-572. – С. 451.

Мерло-Понти М. Око и дух. М.: Искусство, 1992. С. 14.

Суворова О.С. Телесность // Культурология. Энциклопедия / под ред. С.Я Левит. В 2 т. М.: РОССПЭН, 2007. Т. 2. С. 664.

См. об этом: Лакан Жак. Стадия зеркала как образующая функцию «Я» // http://thanatos.oedipus.ru/biblioteka_psikhoanaliticheskoi_literatury/zhak_lakan_stadi ya_zerkala.

Цивьян Ю.Г. «Человек с киноаппаратом» Дзиги Вертова. К расшифровке монтажного текста // Монтаж. Литература. Искусство. Театр. Кино. М.: Наука,

1988. С. 84.

См.: Степанова А.А. Поэтика монтажа в романе Д. Дос Пассоса «Манхэттен»

// Литература ХХ века: итоги и перспективы изучения. Материалы Пятых Андреевских чтений. М.: Экон-Информ, 2007. С. 182.

Цит. по: Малинкин А.Н. Рессентимент // Культурология. Энциклопедия / под ред. С.Я Левит…, Т. 2. С. 373.

Ницше Ф. К генеалогии морали // Ницше Ф. Так говорил Заратустра. К генеалогии морали. Рождение трагедии. Воля к власти. Посмертные афоризмы…, с. 309.

Шелер М. Ресентимент в структуре моралей. СПб: Наука, Университетская книга, 1999. С. 56.

Рессентимент в строгом смысле формируется тогда, когда не только отрицается ценность оказавшегося недоступным объекта желаний, но и утверждается ценностное превосходство иного либо противоположного ему по значимости объекта или класса объектов, а в предельном случае – приоритет низших ценностей над высшими / См.: Малинкин А.Н. Рессентимент…, с. 373.

«Нечто (А) утверждают, восхваляют не ради его собственного качества, а с интенцией… отрицать, порицать, девальвировать нечто иное (В). А «разыгрывают» против В» // Шелер М. Ресентимент в структуре моралей…, с.

49.

См.: Шелер М. Ordo Amoris // Трактаты о любви. М.: ИФ РАН, 1994. С. 178Фата-моргана (итал. fata Morgana — фея Моргана, по преданию, живущая на морском дне и обманывающая путешественников призрачными видениями) — редко встречающееся сложное оптическое явление в атмосфере, состоящее из нескольких форм миражей, при котором отдалённые объекты видны многократно и с разнообразными искажениями // Литературная энциклопедия / под ред. П.И.Лебедева-Полянского, Д.Д.Благого, А.К.Дживелегова и др. В 11 т.

М.: Издательство Коммунистической Академии; Советская энциклопедия;

Художественная литература. 1929-1939. Т. 11. С. 822.

Ницше Ф. Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм // Ницше Ф. Так говорил Заратустра. К генеалогии морали. Рождение трагедии. Воля к власти.

Посмертные афоризмы…, с. 437.

См.: Словарь української мови. / упоряд. Б.Грінченко. В 4-х тт. К., 1996. Т. 1.



Похожие работы:

«ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЖУРНАЛ Издается с января 1966 года САРАТОВ 7-8 (451) СОДЕРЖАНИЕ ПОЭЗИЯ И ПРОЗА Владимир Ханан. «Думал «позже», а вот оно вроде.» и др. стихи Анатолий Бузулукский. Пальчиков. Роман Владимир Гандельсман. Песни короля лир. Стихи Алексей Порвин. «Воронье гнездо во все голоса.» и др. стихи Викто...»

«Дарья Радченко БОРОДАТЫЙ БАЯН С ЛОПАТОЙ: РЕАКЦИЯ НА НЕАКТУАЛЬНЫЙ ТЕКСТ В УСТНОЙ И СЕТЕВОЙ КОММУНИКАЦИИ Анекдот как форма постфольклора многократно описан в научной литературе. Однако коммуникативная ситуация, связанная с рассказыванием анекдота, исследована еще далеко не полнос...»

«Григорий НИКИФОРОВИЧ АНАТОМИЯ ОДНОГО ХАРАКТЕРА О романе Фридриха Горенштейна «Место» Писатель Фридрих Горенштейн, восьмидесятилетие которого отмечалось бы в 2012 году (он скончался в Берлине в марте 2002 года), гораздо больше был известен как сценарист культовых фильмов «Солярис» и «Раба любви», чем как писатель. Тем не менее,...»

«Александр Блок КРУШЕНИЕ ГУМАНИЗМА Публикуется по книге: Александр Блок. Сочинения в двух томах. Т. 2.М.: Художественная литература, 1955. Понятием гуманизм привыкли мы обозначать прежде всего то мощное движение, которое на исходе средних веков...»

«№5 СОДЕРЖАНИЕ К 70-ЛЕТИЮ ПОБЕДЫ НАД ФАШИЗМОМ Тамара ВЕРЕСКУНОВА. Стихи 7 Валентин ДЖУМАЗАДЕ. По пути доблести и долга 11 Рагим МУСАЕВ. Сретение. Драма 14 Алексей САПРЫКИН. Ёшкин кот. Рассказ 58 Оксана БУЛАНОВА. Стихи. Фотография. Рассказ 64 МАКСУД ИБРАГИМБЕКОВ – 80 АНАР. Чело...»

«Мертвые души Гоголя И жанрово-мотивный комплекс «кладибищенской элегии» (Карамзин, Жуковский, Пушкин, Лермонтов) Сергей Шульц s_shulz@mail.ru SLAVICA TERGESTINA 16 (2014–2015) Slavic Studies В статье проводятся параллели In the article para...»

«Внедрение новых форм и методов обучения, средств активизации познавательной деятельности студентов. Ермакова Татьяна Ивановна К.п.н.,доцент, начальник УМУ ermakova@nntu.nnov.ru Традиционные методы Лекция метод ус...»

«Всемирная организация здравоохранения ШЕСТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ СЕССИЯ A63/25 ВСЕМИРНОЙ АССАМБЛЕИ ЗДРАВООХРАНЕНИЯ Пункт 11.22 предварительной повестки дня марта 2010 г. Наращивание потенциала правит...»

«Предисловие к мученичеству св. Шушаник. Мученичество св. Шушаник является жемчужиной древнегрузинской агиографии. Будучи создано во второй половине V века, в годы упорной борьбы армян, грузин и кавказских албанцев против персидских завоевателей, оно ярко отразило духовный мир людей – современников этой эпохи...»

«Антонина Гриценко ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ Рассказ основан на документальных событиях Юля проснулась задолго до рассвета. Сегодня 17 ноября 1937 г. день рождения. Вставать не хотелось, за окном было еще темно. Рядом в коечке, раскинув ручки, улыбаясь во сне, спала маленькая дочурка Эмма. Как любила она по ут...»









 
2017 www.pdf.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - разные матриалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.