WWW.PDF.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Разные материалы
 

Pages:     | 1 | 2 ||

«глава четвёртая СУББОТА СУББОТА Перед нами лежит Роман. Булгаков продолжал над ним работать и из посмертного далека руками Елены ...»

-- [ Страница 3 ] --

Под пером великого мистика и духовидца вырисовывается, что древние фантазийные определения потусторонних палестин как массовых загонов-отстойников с кишащими в них в “колхозном” энтузиазме полчищами “праведников” или “грешников” не соответствуют реальной топографии потустороннего мира.

Никакого “трения задами” и “кивания на соседа”, налицо индивидуальные состояния, поддержанные минимальной декорационной антуражностью — всё скупо и просто, как совесть на суде:

“Когда они подъехали, поэт увидел догорающий костёр, каменный, грубо отёсанный стол с чашей, и лужу, которая издали показалась чёрной, но вблизи оказалась кровавой.

За столом сидел человек в белой одежде, не доходящей до голых колен, в грубых сапогах с ремнями и перепоясанный мечом” (7; 193).

В дальнейших редакциях картина упрощается ещё больше: “Маргарита увидела, что прилетела вместе со всеми на печальную и голую, камнями усеянную, залитую луною площадку... Маргарита вгляделась и увидела кресло и в нём белую фигуру сидящего человека... Сидящий был или глух, или слишком погружён в размышления. Он не слыхал, как содрогалась каменистая земля под тяжестью коней. И всадники подошли совсем близко.

Теперь Маргарита видела, что сидящий потирает руки, глядит незрячими глазами на диск луны. Маргарита видела, что рядом с креслом лежит громадная остроухая собака и спит.

У ног сидящего лежат черепки кувшина и простирается невысыхающая лужа вина” (6; 284).

Эпический размах этой сцены восходит к легенде, согласно которой Пилат — одна из Альпийских вершин — “появляется в великую пятницу и умывает себе руки, тщетно стараясь очистить себя от соучастия в ужасном преступлении”62.

В своих масонских «Письмах русского путешественника» Н. М. Карамзин посвящает альпийскому Пилату возвышенные строки: “Не увижу и тебя, отчизна Пилата Понтийского! Не взойду на ту высокую гору, на ту высокую башню, где сей несчастный сидел в заключении; не загляну в ту ужасную пропасть, в которую он бросился из отчаяния!”63.

Даже в легендах отмечена “геологическая” масштабность римского прокуратора. Это намёк на особую судьбу поклонников Иисуса Христа, их некультовую вознесённость.64 Энциклопедия Брокгауза и Ефрона, статья «Пилат».

–  –  –

Египет и здесь оказался при своём особом мнении в авангарде понимания ситуации: в коптской (и родственной эфиопской) церкви Пилат канонизирован как святой.

глава четвёртая

СУББОТА

Значит, не зря Булгаков мучился сам и мучил своего пишущего героя биографией этого странного человека — он стоил того, и по мере работы над Романом это всё более прояснялось. И возможно, в конце этой лествицы постижения до Булгакова дошло, что не мог Пилат дать победить себя Каифе и Афраний пригодится ему для крайней нужды несколько ранее ночи.

Некто “арамей” С. М. Чевкин, написавший “разоблачительную” книжонку «Иешуа Ганоцри: Беспристрастное открытие истины»,65 приоткрыл невольно край многовековой иудейской тайны, желая выслужиться перед режимом. Действующий в пьесе сотник Петроний, посланный добить на кресте Иисуса, делает это так, чтобы тот остался жив, приговаривая молодецки: “Я знаю, как ударить, и умею ударить”. Что самое поразительное — Пилат, отдав такое распоряжение, нашёл для его обоснования вполне благовидный предлог...

Об этом чуть позже.

А пока удостоверимся, что Пилат только до встречи с Иешуа был в абсолютном пассиве: расплавленный мозг, утраченная со своим мистическим происхождением связь, гемикрания, уныние, лень и одышка...

И вдруг! — Вот именно в-друг! — Свет, озарение, приток крови, жизнь, её смысл, перспективы, возрождение. И это всё — ещё пока шёл допрос, пока злобно шипел Каиафа, пока таранил толпу литостратон...

Нет, восхождение к вершине началось сразу, он сориентировался мгновенно — на то и военачальник, чтобы принимать такие решения немедля. — Что он и сделал.

Учтите: в Египте за одни “добрые намерения” святыми не объявляют. Для этого должны быть весомые основания. — И такие основания нашлись.

Пилат стартовал почти без раздумий, своё “в душе настало пробужденье” он не пропустил.

Но вот что знаменательно: поверх жизнеописания учредителя «Царства Божьего» наслоилась, перекрывая почти полностью и пародийно повторяя малейшие извивы предыдущих событий “с точностью до наоборот”, биография основателя христианства Савла из Тарса. Перед нами не жалкий, замордованный одинокий пророк, а хитрый самоуверенный демагог. Будучи “взят под стражу” правителем Феликсом, хитрован этот жировал в комфорте. Феликс хранил его от толпы за стенами дворца Ирода; “притом же надеялся он, что Павел даст ему денег, чтобы отпустил его: посему часто призывал его и беседовал с ним” (Деян. 24, 26). И два года (!) ходил кругами первосвященник Анания, ожидая, когда же кончит водить за нос бедного римлянина новоявленная иерусалимская “шахразада” — обоим было не до него.

Воистину, история повторяется дважды: первый раз как трагедия, второй раз — как фарс. Но ведь, с другой стороны, и законы и обычаи с той поры сильно не

Симбирск, 1922. Обратите внимание на абсолютную достоевскую фамилию автора: просто

“второй сапог” к Лямшину!

глава четвёртая

СУББОТА

переменились, так что в событиях 29 (30) года — вернее, в их позднейшем пересказе — было какое-то противоестественное нагнетание, драматургический умысел, и Пилату даже и не надо было орать об “ограниченности своей власти”, а Каиафе строить из себя всемогущего “злого гения”.

Подлинные события истории Христа происходили слоем глубже, в густоте и немоте афраниевых тайн, в полутонах сокровенного и совсем по другому сценарию. Молитва в Гефсиманском саду была услышана, и нащупывая интуитивно подлинный ход событий, Булгаков вкладывает в уста Иешуа, висящего на кресте, такую фразу: “Спасибо, Пилат... Я же говорил, что ты добр…” (7; 230). Казалось бы, вот оно! ключ к Египту! разгадка! — ан нет, «все люди добрые» — и опять рыба срывается с крючка. Всунуться в эзотерику извне, всё в ней “по-скорому” пронюхать и “быть такову” — не удаётся. Мистика открывается лишь тем, кто внутри.

— И этим всё сказано.

Если Пилат оказался, согласно коптским святцам, внутри, значит, он там был, пока ещё мог меняться, т. е. был жив.

И сведение о легендарном “сыне королязвездочёта” — не анекдот из глухого прошлого, а актуальное внутреннее настоящее, что мгновенно считывает проницательный Иешуа:

“Я, прокуратор,...с удовольствием бы ушёл с этого балкона, потому что, сказать по правде, не нахожу ничего приятного в нашей беседе...

Тоже самое я, впрочем, советовал бы сделать и тебе,...так как пребывание на нём принесёт тебе, по моему разумению, несчастия впоследствии. Мы, собственно говоря, могли бы отправиться вместе. И походить по полям. Гроза будет, — молодой человек отвернулся от солнца и прищурил глаз, — только к вечеру. Мне же пришли в голову некоторые мысли, которые могли бы тебе понравиться. Ты к тому же производишь впечатление очень понятливого человека” (7; 115-116, курсив мой. — ОК).

Понравиться мысли Иисуса могли только «мужу благоговейному», а не обрюзгшему телом и мыслью, скучающему в праздности и лени римскому чинуше.

Иешуа видит то, что ускользает от объектива ведущего свой метаисторический репортаж описателя, которого автор МиМ имеет в своём подчинении, но с которым не идентифицируется. И остаются не зафиксированными ни внутренние мысли Иешуа (вот почему роман Мастера нельзя было характеризовать как повествование о Иешуа66), ни полный текст “козлиного пергамента”, ни разговоры Иешуа с Левием накануне событий. Зато вся внутренняя речь Пилата представлена в романе (и в Романе) в полноте, хотя табуирование святая святых сохраняется и в этом случае.

— До самого Эпилога. На кульминацию хватает запаса форте, казалось бы, полностью исчерпанного накануне: в этом, особом, случае Булгаков черпает из Святая Святых. Потому-то финал так оглушает.

Хотя поначалу Булгаков категоричен: “Короче говоря, роман этот был про молодого Иешуа Га-Ноцри”. Это — античевкинское.

глава четвёртая

СУББОТА

МиМ — это роман о готовности; готовность Мастера, Маргариты, Пилата определяет возможность их почти мгновенного подключения к Высшему, когда вдруг это Высшее появляется на их пути. Контакт с Планетарным Логосом (Пилата) и контакт с Сатанаилом (Мастера и Маргариты) равно ответствен и требует благородства, решимости и самоотверженности. — Это особенно впечатляет. Никакого “весёлого колеса обозрения” (через едва скрываемое “обзирание” — ещё бы: “Край непуганных идиотов. Самое время вспугнуть.”) в Московских главах — как воспринял их брызжущий пеной энтузиазма маститый маэстро Файнзильберг, заставив, как вы помните, побледнеть помертвевшего от непонимания автора Романа.

Если культ двухмерен, и к нему “прихожане” стараются стать лицом, опасаясь разворачиваться тылом, то религия (связь с Богом) — трёхмерна, имеет глубину и обступает человека со всех сторон, так что стыдливо спрятать непристойности “за спину” — не удаётся. Полная вменяемость человека и такое же внимание к нему со стороны Высших Сил в этом случае обязательны. Поэтому дурдом, куда прибивает волной чрезвычайных происшествий всех пострадавших, становится постепенно философским клубом и дискуссионным собранием, и профессор Стравинский оказывается вовлечённым в этот интеллектуально-мистический водоворот по недоразумению. Не мудрено, что гениальный психиатр допускает “ошибку” (дающую даже название главе — см. 7; 26567), а здоровый бытовой рационализм объясняет постфактум всё происшествие цепью патологических “явлений” — результатом преступных действий “шайки гипнотизёров”, проще говоря, “по Стравинскому”.

Сиречь — ошибочно, хотя и “гениально”.

Когда “нормален”, Пилат палит из своей гемикрании по ласточкам, когда становится “безумен”, пытается из последних (нет, предпоследних) сил спасти бродягу из Эн-Назира, а потом и заказывает убийство Иуды, до кого ему нет вроде бы никакого дела. Делает он это осуществляя торжество здравого, а не больного смысла. Поэтому Стравинский, стоящий на страже первого, невольно перемещается в эту далеко “не академическую” область. Вдруг в дурдоме становится нужным Евангелие, а затем профессору предстоит серьёзный экзегетический труд по сличению писанины Попова с новозаветным оригиналом. Тут уж свою гениальность придётся сильно утомить, если прямо не заместить собой освободившийся 118-ый номер собственной клиники, “сложив с себя полномочия” и “сдав билет”.

Значит, лествица вверх есть путь нарастания в человеке здравого смысла, становящегося, правда, всё менее и менее похожим на бытовую рассудительность.

Тошнотворная “восточная мудрость” (“Абуталиб сказал...”), являющаяся перекатыванием громыхающей своей пустопорожностью тривиальности — наиболее яркий образец такой рассудительности. Сюда же относятся многочисленные, как клопы, “максимы и афоризмы” (правильнее — амфоризмы), в трескучей сумме ко

<

В более поздней редакции: “...По заключению гостя... Стравинский, хотя и гениальный

психиатр, но сделал ошибку, приняв рассказы Ивана за бред больного” (7; 298).

глава четвёртая

СУББОТА

торых нет самого главного — в о с х о ж д е н и я. Это нечто вроде ступеней, собранных и сложенных стопкой, как колода карт, ими можно только резаться в дурака, в этом случае действтельного дебила.

В Романе есть жёсткость и остойчивость вертикали; при движении в его гностическом поле нужны постоянно “мышечные усилия ума и сердца”, а не лёгкое скольжение в наркотическом мареве фантазии. В противном случае возникает иллюзия, что любая лимитчица, скинув споднее, может превратиться в Маргариту, а любой небритый пижон в засаленной тюбетейке — в Мастера. На ступени лестницы можно быть невзрачным и неказистым, можно даже сутулиться — и быть высоким, ибо высота определяется местоположением ступени, а не амбициозным задиранием вверх подбородка.

Пилат ни разу не апеллирует к своей сановитости, он ведёт себя, как простой солдат.

Но как только раздался духовный клич и эзотерический призыв («сцена в полях» из Бетховенской Пасторальной симфонии), тот, внутренний, Марку Крысобою не чета, мгновенно, по-лермонтовски среагировал:

–  –  –

Это необыкновенное из!.. Долети приглашение Иешуа до Пилата во время битвы при Идиоставизо — не сносить бы Марку Крысобою головы. Пилат рвётся в поля, в полёт; он весь оперативен и быстр, как Бэконовский достославный копейщик, потрясающий до сих пор умы и сердца людей. Недаром Булгаков так педалирует слово копьё в имени прокуратора Иудеи, лепя скорее образ Шекспировского Кориолана, чем сытого хрюнделя с картины Ге «Что есть истина?».

Да, отклик на Слово возможен только при нахождении на одном уровне — то есть с т у п е н и. Рывок вверх даже при трубном гласе с Небес невозможен, движение по вертикали требует усилия: Царство Божие нудится, а не штурмуется. Где Эта известная своей неправильностью строка — яркий пример «божественного косноязычия» пророческой речи. Напрашивалась лёгкая модификация: “Из пламени света”, но Лермонтов не поддался искушению тривиальной упорядоченности.

глава четвёртая

СУББОТА

аврал, там и наврал; где слишком тонко, там и врётся: паутиной корабли не чалят.

А когда всё в мимоте, всё в ауте, остаётся по бедности гордо вздыхать: “печаль моя светла”... Хотя всем ясно, что это обрат, пепел и только покой. Ибо на л е с т н и ц е бывают лишь встречи и никогда — расставания. И действительно, на ней встречаются Мастер и Маргарита, Пилат и Иешуа, Время и Вечность, Упование и

Воздаяние, герой и его создатель. У69 неё происходят все московские сцены с участием Воланда, да и путь наверх — по ступеням — в принципе никому не заказан:

“— Стойте!! — громовым голосом воскликнул консультант, — стойте!

Иванушка застыл на месте.

— После моего евангелия, после того, что я рассказал о Иешуа, вы, Владимир Миронович, неужто вы не остановите юного безумца?! А вы, — и инженер обратился к небу, — вы слышали, что я честно рассказал?! Да! — и острый палец инженера вонзился в небо. — Остановите его! Остановите!! Вы — старший!” (7;

239, курсив мой. — ОК).

Как видим, даже у Берлиоза был шанс. И воспользуйся им главный редактор «Богоборца», Воланд был только бы рад, но... — “Тогда б и мир не мог существовать...” Поражение в доброхотстве и закончившееся ничем упражнение в равенстве ничуть не расстраивают мудрого экзаменатора: свобода в выборе не приводит в данном случае к равенству в достижениях, а потому и не кончается общим торжеством в братстве победителей. Но главное — шанс был дан, и именно это фиксирует Воланд перед лицом Высших Наблюдателей. — Что ж делать, если “народ жестоковыйный”70 неспособен к мгновенным судьбоносным модификациям, — есть те, кому высокие требования Неба оказываются в самый раз. А какого нежного и преданного брата имели бы в лице Мастера московские литераторы, встреть они новичка по-человечески, а не хищным ликоспастовским рычанием!

Выясняется, что по-человечески могут относиться к людям только Тот, кто не совсем человек, хотя и Сын Человеческий, и Тот, кто совсем не человек, хотя и

Князь Мира сего. Неужели “лягушачья перспектива” с её известными постулатами:

“человек человеку — волк”, а человечество — “клубок змей”, — неужели именно она будет постоянным ориентиром обыдённости, а всё высокое, надмирное, благородное оставлено лишь для “воскресных зрелищ”? Неужели руководством к действию будут не тихие и скромные слова Христа, а Савлова карикатурная демагогия, от коей — вот юмор в Новом Завете — “во время продолжительной беседы Павловой один юноша, именем Евтих, сидевший на окне, погрузился в глубокий сон и, пошатнувшись, сонный упал вниз с третьего [этажа], и поднят мёртвым” (Деян 20, 9). Парня откачали, но переполох был большой, думали, что не выведут из летаргии.

Ср. концептуальное название романа Вс. Иванова «У», действие которого происходит у Храма Христа Спасителя.

Пошлые ламентации по поводу “жестокой справедливости” Воланда передёргивают духовную топологию ситуации. См., напр., 59; 31.

глава четвёртая

СУББОТА

Так кто же лучше: Главы Ведомств, хлопочущие над пробуждением человечества, или расчётливые краснобаи, навевающие “человечеству сон золотой”? Коллективных ответов на этот вопрос — на уровне регионов, этносов и государств, — как выясняется, не существует; индивидуальное же решение в пользу первых автоматически приводит человека к началу пути восхождения с посвятительным подтекстом каждого этапа жизни.

И усердный труд Михаила-Лествичника пригождается уже не в качестве стремянки для того, чтобы “срывать плоды удовольствия с древа познания добра и зла”, а для постоянного повышения уровня вдения и глубины понимания структуры вселенского бытия.]

33. Предусматривал ли автор евангелический статус произведения?

Воистину, Igne Natura Renovatur Integra (Огнём Обновляется Вся Природа).

Феся с его демонологией Первой редакции Романа был так далёк от Провозвестия, что понадобилась капитальная “чистка конюшни Пегаса”, чтобы из каминного огня, как феникс, сюжет Романа восстал в тысячекратно более прекрасном оперении (т.е. оформлении пером). [“Печка давно уже сделалась моей излюбленной редакцией”, — писал Булгаков П. С. Попову 24. IV. 32.] Однако никто не задумывался, что твёрдый остаток сожжённого, пепел, есть вышеприведённая надпись — девиз розенкрейцеров, сокращённая до четырёх начальных букв: INRI. При воскресении-восстановлении эти буквы дают уже совершенно иную развёртку: Iesus Nazarenus Rei Iudeorum (Иисус Назарей Царь Иудейский).

Так началась метареалистическая христология МиМ, которая с этого момента шла по нарастающей, всё более и более захватывая автора. Самодвижение материала, получившего прививку Высшей Истины, осуществлялось почти без участия писательской воли, как бы путём самостановления, разворачивания четырёхмерности (являющейся в свою очередь ангелом — вестником пятого измерения) в среде земной трёхмерности, причём особенно напрягался и задействовался параметр глубины. Сознанию почти не приходилось педалировать “клавиши глубокомысленности”; бездонность являлась сама, приползая как египетская священная кобра на звук флейты, и принося тот самый светлый кристалл, о каком говорил Иешуа в своих дорожных беседах.

Стоило только появиться словосочетанию Евангелие от Воланда, Евангелие от Сатаны, как прорыв в трансцендентное оказался делом свершившимся, ибо важность и серьёзность информации, содержавшейся в этом Евангелии, заставила переакцентировать, перекроить и перестроить весь сюжет. Поверх “русского готического романа” Первой редакции с эстетикой ревю-обозрения в духе чаяновских повестей вдруг выглянуло мистериальное действо и его эпицентр — Алтарь Диониса71.

Фиксировано в подзаголовках повести «Тайному другу» (1929 год).

–  –  –

[Произошло это потому, что чаяновское плетение кружев (маленькие текстовые куртины вокруг изящно подобранных эпиграфов) Булгаков прорезал “фульминатой” сатиры, и сразу в мёртвых дотоле бутафорских кустах что-то заухало, зафыркало и закуковало; по тайным тропам смысла помчались козлоногие сатиры, беззлобно задирая прохожих, свиристя на флейтах пана, поднимая н смех казалось бы абсолютно неподъёмное.] Великая вещь — смех; это квинтэссенция смелости, воспетой Иешуа через порицание трусости; а сатир с мехом изначально со смехом в ладу, ибо удал и добродушен; бесстуден на морозе, жалоблив на жаре.

[Булгаковский гностический символизм безусловен и весел, его образность безоблачна, поскольку прямодушна; она целиком служит познанию и исчезает без следа, выполнив свою задачу... нет, не задачу — передачу: передачу благой вести.

Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. Читаешь и видишь: за ним — никого.

Он насквозь парадоксален: смертельно больной он шутлив и лёгок, говорлив и паролен, ускользающе статичен, необъятен — весь здесь.

На грани возможностей, на стоячей волне срыва, в затяжном сальто мортале без лонжи, он же и — бессмертно здоров.

Он мистичен и оптимистичен, сокровен и доступен, магнетичен, магичен и добр.

Ибо: плоть немощна — это о “них”; дух же бодр — это о нём. И оно — лишь реверс предыдущего.

Так что — хорош смеётся тот, кто смеётся по средам.

“Весною, в среду, в час жаркого заката на Патриарших прудах появилось двое граждан” (59; 62).] Сакральная топология места действия, оказавшаяся как бы сама собой под рукой (и под ногой), стала развёртывать пред пытливым взором исследователя-миста целые галереи смыслов, мифологических перекличек, глубин.

“Луна светит страшно ярко, Миша белый в её свете стоит у крыльца. Взял под руку и на все мои вопросы и смех — прикладывает палец ко рту и молчит, как пень. Ведёт через улицу, приводит на Патриаршие пруды, доводит до одного дерева и говорит, показывая на скамейку: здесь они увидели его в первый раз. — И опять — палец у рта, опять молчание” (4; 327).

Естественно, Козиха. Отсюда, понятно, «Консультант с копытом». Трагос (греч.) — козёл, потому и “Трагедия машет мантией мишурной”72. А одно из ранних заглавий Романа — «Божественная (трагедия)».

[В своём блестящем мифологическом исследовании «Происхождение драмы:

Первобытная трагедия и роль козла в истории её возникновения». Пб, 1921 Евреинов, любимец Булгакова, писал:

“«Трагедия» (фонетически искажённое от = козёл и или в нестяжательной форме — = песнь) значит столько же «песнь козлов», как Эпиграф к «Тайному другу»; последние три слова — цитата из «Евгения Онегина» (гл. 7, L).

глава четвёртая

СУББОТА

думают некоторые…, сколько и «козло-песнь», «козлиная песнь»73, «песнь козлу»

или «козлогласование», т. е. песнь, предметом которой является козёл” (60; 15).

Дионисов мастер74 Михаил Булгаков разрабатывает тему не теоретически — Козиха предоставляет ему мощнейший мистический полигон для исследований.

Причём совсем даже не умозрительный. Вот факты:

“Это произошло в конце октября, — рассказывает коренной москвич, в прошлом химик-технолог, Н. Н. Листратов. — Уже темнело. Я ехал по Малой Бронной мимо бывших Патриарших прудов и вдруг ощутил приступ непонятного ужаса. В этот же момент моя старенькая «шестёрка» заглохла, а прямо перед капотом из-под земли ударила как бы струя пара. Этот туманный столб походил в свете фар на призрачную фигуру человека. Привидение несколько раз взмахнуло руками и растаяло. А в небо поплыла цепочка небольших светящихся шариков, похожих на мыльные пузыри. На ватных ногах я вышел из машины — вдруг на дороге открытый канализационный колодец или ещё что... Но нет, перед капотом ровный асфальт, без провалов и трещин. Откуда же пар, а тем более огненные пузыри? Вернувшись домой, долго ломал над этим голову... Кстати, мой сосед сказал мне, что у него несколько месяцев назад на том же месте и тоже без видимых причин заглохла машина. А ещё я узнал, что на месте Патриарших прудов в прошлом веке было «Козлиное болото», о котором шла недобрая слава. Извозчики жаловались, что лошади там начинали храпеть и «шарахались по неведомому страху». Объяснялось это выделениями болотного газа. Может до сих пор в районе Патриарших из земли прорывается метан?” Описав ещё несколько аномалий в черте Москвы, приведших к катастрофам, корреспондент заключает: “Согласно теории Барковского, все эти чудеса объясняются «гравитационными взрывами», которые происходят «на разломах и разрывах сплошности земной коры».

Гравитационные процессы... объясняют и странные разрушения, и уж совершенно фантастические рассказы очевидцев об изменении веса предметов.

Но если по поводу «гравитационных взрывов» традиционная наука ещё сомневается, то реальность «огненных пузырей», возникающих в земных недрах, уже признана. Согласно современным учениям, энергия тектонических напряжений может высвобождаться не только через землетрясения, но и в виде электромагнитного излучения, линейных и шаровых молний....

Такие «шарики», поднимающиеся по разломам, вполне способны отключить зажигание автомобильного двигателя, вызвать аварию, повлиять на водителя, перерезать телефонный кабель, взорвать газопровод, одним словом, они (как, впрочем, и любая молния) могут натворить в городе немало бед. Тем более что таких ударов из-под земли никто не ждёт...”75.

Откуда название романа К. Вагинова (опубл. в 1927 г.).

«Дионисовы мастера» — подзаголовок повести «Тайному другу».

Газета «Труд» от 10. X. 1997, ст. И. Царёва «Возвращение Воланда».

глава четвёртая

СУББОТА

Хотя корреспондентский комментарий выполнен в стиле рационалистических сентенций первой части Эпилога МиМ, мистическая подоплёка явлений сквозит во всех эпизодах рассказа, нисколько не перекрытая объяснениями. Можно дать понять, как извлекается звук из каждого инструмента, можно растолковать порядок расположения оркестрантов в симфоническом оркестре... Но кк заземлить чудо 40-ой симфонии Моцарта в исполнении Тосканини?

Только мист со стажем мог чувствовать себя во всём этом как рыба в воде.

Сестра вспоминает: “5 июля 1909 г. в Буче была поставлена фантазия «Спиритический сеанс» (с подзаголовком «Нервных просят не смотреть»). По словам Н.

А., это был балет в стихах, словом, что-то вроде эстрады; автор стихов — друг семьи Е. А. Поппер. Эта фантазия была целиком сочинена, оформлена и поставлена группой молодёжи на даче Семенцовых; М. А. был одним из постановщиков и исполнял роль спирита, вызывавшего духов” (8; 62, курсив мой. — ОК).

Через тринадцать (sic!) лет ситуация повторилась:

“У них (Крешковых, живших на Бронной. — ОК) дома проводились спиритические сеансы, к которым Булгаков относился насмешливо. Татьяна Николаевна вспоминает, как однажды он уговорил её: — «Знаешь, давай сделаем сегодня у Крешковых спиритический сеанс!» Они распределили роли — Булгаков толкнёт её ногой, а она будет стучать по столику” (22; 183).

Сеанс состоялся. Затем появился рассказ, где события приобрели своё сатирическое воплощение с контрдевизом: “Но предупреждаю: я буду бояться!” Вечер шёл со всё нараставшим энтузиазмом. “— Миленький дух! — стонали спириты.... — Дух! Стукни!!

И дух превзошёл ожидания. Снаружи в дверь он грянул как будто сразу тремя кулаками”.

Оказалось — Чека.

“— О, чёрт бы взял идиотскую затею!” Эпилог “в клеточку” завершает повествование.

Короче — просто детская пугалка: “Идёт-бредёт коза-дереза” — и пальцы в жесте “глаза выколю!”.

А в случае чего приятель, адвокат В. Коморский, жил неподалёку, Малый Козихинский 12-12, хороший малый. Хоть и козихинский.

Но вернёмся к Евреинову.

“Посвящённый Дионисом в тайну виноделия, легендарный Икарий, поймав однажды козла, портившего его виноградник, принёс на радостях виновника в жертву своему благодетелю. Поселяне, случившиеся при такой оказии, принялись танцевать вокруг жертвы, воспевая славу богу” (60; 17).

Культ винограда — лемурийский культ; лемуриец Дионис — “культурный герой”, занёсший некогда эту агрикультуру, технологию возделывания и ритуалы праздника сбора урожая на континент, чем облагодетельствовал Египет, Междуречье и Ближний Восток с Грецией включительно.

глава четвёртая

СУББОТА

“Дионис, находясь в Египте, превращён в козла, чтобы избегнуть ярости Тифона” (60; 23, курсив мой. — ОК).

Ярость Тифона (Сета) вызывает единственное существо — его родной братсоперник Озирис, с которым идёт бесконечная тяжба-вражда, носящая характер одностороннего преследования-подсиживания со стороны коварного и завистливого “тифози”. Погибший от козней братца Осирис, приняв характер доброго хтонического божества, постоянно воскресает из-под земли весенними зерновыми всходами и буйной виноградной лозой. Козёл, пожирающий её, является соперником человека на осирисовом празднике жизни, предпочитая листья плодам: люди тоже употребляют в пищу виноградный лист, правда, делая это в щадящем для растения режиме. Так что «ешьте плоть мою, пейте кровь мою» имеет многотысячелетнюю историю, что и не удивительно по отношению к актуально-вечно существующему Планетарному Логосу.

Плодородность козловидных божеств зафиксирована в европейской мифологии в образе широко известного «рога изобилия», ведущего своё происхождение от козы Амальфеи, чьим молоком нимфы Адраста и Ида вскормили Зевса. “Про Диониса, этого «рогатого бога» говорилось, что где он коснётся земли своим «раздвоенным копытом», там родятся цветы и плоды, «млеком струится земля, и вином, и нектаром пчелиным»” (60; 35).

Это только экспозиция темы, самое невероятное начинается дальше.

“Древнейшие из Дионисий... праздновались в Аттике (как мы уже знаем, принесением в жертву козла) в месяце Посейдонисе, т. е. в конце декабря по нашему месяцесчислению....

Почему же декабрю, находившемуся под зодием Козерога, было присвоено названье Посейдона?...

Какая связь, спрашивается, между Дионисом, божеством хтоническим, и Посейдоном, божеством морским76?

Рядом с этим уместно задать вопрос, почему месяцу Посейдону был... присвоен зодий Козерога?

Ответ на эти вопросы скрывается в ряде следующих данных.

Одним из прозвищ Посейдона было, «бог волн»; отсюда — Эгейское море. Эгей первоначально тот же Посейдон, родовой бог ионян.

назывался «наводящий ужас» щит Зевса (эгида Зевса), каковое слово может быть производимо от корня и означать «непогоду». В таком смысле это грозная облачная одежда — оружие и щит Зевса (отсюда русское облекаться-облачаться. — ОК)... Рядом со словопроизводством от позднейшие сказания допускают и даже настаивают на словопроизводстве от — коза, поясняя, что Зевс, в исполнение известного ему предсказания, натянул, при борьбе с гигантами, на свой щит шкуру козы — своей кормилицы и что именно от этого отец богов называется эгидодержцем.

Фамилия приятеля это транскрибирует: Ко(зёл)-морской(ий).

глава четвёртая

СУББОТА

Оба... роднятся тем архаическим фактом, что «наводящие ужас» тучи казались некогда первобытному человеку «волнистыми, мохнатыми шкурами, покрывающими небесный свод»...

Итак, Посейдону, в качестве Эгея, страшному при грозовых тучах, присуще козлиное начало так же, как и трагоморфному Дионису. Отсюда уже сравнительно ясно, почему «наводящий ужас» непогодой декабрь, когда справлялся козлиный обряд, был назван Посейдоном и почему именно месяц Посейдон встал под зодий Козерога.

Ещё глубже и крепче эта связь Посейдона с Дионисом может быть усмотрена при архаическом подходе к Посейдону, который в древне-пелазгическое время, как оказывается, был не только богом моря, но и богом всех вод, распространённых на земле, давая начало источникам, рекам и озёрам... Эта роль впоследствии почти целиком исполнялась Дионисом, который, между прочим, удержал и прозвище «оплодотворяющего посредством влаги»...” (60; 54-57).

Этим объясняется постоянный контакт Воланда и его дионисийскодемонической свиты с водной стихией — начиная с экспозиции у Патриарших прудов через шабаш на Лысой горе у Днепра до фонтанов и бассейнов бала у Сатаны.

Дионисийский статус Азазелло (будущего Воланда) настойчиво прокламировался его копытностью, которая у “европейского” чёрта является прямым античным заимствованием, абсолютно немотивированным в аспекте новозаветной мифологии. У Сатаны книги Иова никаких копыт нет; нет их и у египетского Сета(ны), этот ряд можно было бы продолжить, но главное: русская мистика, ориентируясь на Лермонтовского Демона, никакой зооморфности за представителями Ведомства Справедливости не числит, а символические животные являются лишь элементами мифологической мистериальности и присущи в равной степени всем трансцендентальным сущностям. [Христос — Агнец Божий не менее “копытен”, чем Врубелевский добродушный Пан, кто и был моделью для Булгаковского “копытословия”.

Менее очевидная дионисийская подоплёка Воланда заставляла автора МиМ допытываться у знакомых, кем именно они считают “иностранного специалиста” и лежащий на поверхности ответ “сатана” был с их стороны лишь демонстрацией принадлежности к миру тривиального и профанного. Множественное число в заголовке «Дионисийские мастера» обеспечено совсем другими именами: добрый Пан Макс Волошин, живчик Гиацинт Николай Евреинов, растрёпанный Сатир Вересаев77... — Булгаков был одним из них и уже в 1929 году ощущал себя мастером.

Дионисийский ключ почему-то никогда не прикладывался к Роману; между тем автопортретная повесть «Тайному другу» была написана по горячим следам

В связи с Вересаевым напомним его капитальное сочинение «Аполлон и Дионис», М.,

«Недра», 1924.

глава четвёртая

СУББОТА

только что созданной первой версии великого текста. Подзаголовки повести свидетельствуют о знакомстве Булгакова с книгой Евреинова, как и появление имени Азазелло обнаруживает осваивание автором МиМ второй части евреиновских штудий — книги «Азазел и Дионис»78, где подробно исследуются семитские обряды, связанные с обычаем “нагружать” племенные грехи на “козла отпущения” и выгонять его в пустыню в бескровную жертву суровому Иегове. Слияние образа козла с грозным демоном пустыни привело к объединению их в одно целое, где от первого была взята выразительная внешность, а от второго — характер. Мирный парнокопытный превратился в кровожадного хищника с молнией-ножом, орудием неотвратимого возмездия недостойным. Таковы ролевые функции консультанта Азазелло в ранних вариантах Романа, хотя и в этом случае связь его с Дионисом не утрачивается: “...перед началом театрального представления в греческих театрах сохранился священный обычай обносить зрителей кусочками сырого мяса” (60; 43).

Так в греческом театре старались поддержать мистериальный дух, законвенционную безусловность сюжетики действа; только она могла привести к катарсическому очищению, к полной самоидентификации с героями произведения. И если кого-то коробит “языческая дикость” этого обряда, вспомните, что “просвещённые” испанские христиане до сих пор наслаждаются запахом натуральной крови (бычьей, а то и человечьей) во время обожаемых ими коррид.

Булгаков лишь реализовал в тексте Романа отнюдь не умозрительную процедуру наказания, осуществляемую представителями Высших Сил за совсем не метафорические преступления, совершаемые по отношению друг к другу людьми на земле. Он ввёл её в дионисийский мифологический круг, придав абсолютную осмысленность и оправданность и не только возведя целое на высочайший духовный уровень, но и найдя достойное разрешение религиозным исканиям русского

XIX века. Он оказался прямым продолжателем Достоевского, что особенно рельефно читается в демонологии русского Эсхила:

“Это представление о бесе, вдение беса, чаще абстрактное, умозрительное, но и н о й р а з и в и з у а л ь н о е, представлено в его романах-мистериях, которые без этого вдения мистериями бы и не был и ”.79 В этом смысле МиМ демонстрирует свой изначальный, специальный и высочайший мистериальный статус. И костяк выражения «Алтарь Диониса» обрастает живой плотью содержательности.

Особенно прозрачны дионисийские аллюзии МиМ в ранних вариантах Романа, где они подаются буквально по Евреинову.

«Азазел и Дионис. О происхождении сцены в связи с зачатками драмы», Л., 1924, Academia.

Ржевский Л. Три темы по Достоевскому. «Посев», 1972; 28, разрядка моя — ОК.

глава четвёртая

СУББОТА

Ведущее место в процессиях Диониса занимали фаллофоры, фаллические пляски и фаллический культ в целом. У Булгакова это отражено так:

“Гроздья винограду появились перед Маргаритой на столике, и она расхохоталась — ножкой вазы служил золотой фаллос. Хохоча, Маргарита тронула его, и он ожил в её руке. Заливаясь хохотом и отплёвываясь, Маргарита отдёрнула руку”.

Ещё одним важным элементом дионисий являлось ритуальное сквернословие ():

“Тут подсели с двух сторон. Один мохнатый с горящими глазами прильнул к левому уху и зашептал обольстительные непристойности, другой — фрачник — привалился к правому боку и стал нежно обнимать за талию...

— Ах, весело! Ах, весело! — кричала Маргарита. — И всё забудешь. Молчите, болван! — говорила она тому, который шептал, и зажимала ему горячий рот, но в то же время сама подставляла ухо”.

И, наконец, непременный элемент мениппей-сатурналий — ритуальное заголение (µ):

“Через минуту к пьющим присоединился боров, но голая девчонка украла у него из-под мышки портфель, и боров, не допив стопки, взревев, кинулся отнимать” (7; 150-151).

Приглушив — в силу его одиозности — первый элемент дионисийской мистериальной обрядности, Булгаков сохраняет остальные два в полноте, даже обострив их принципиальную важность в повествовании:

“— Наташа! — крикнула Маргарита.

И из кухоньки появилась Наташа, терпеливо ожидавшая конца объяснений и плача любовников. Если Маргариту хоть немного делал пристойной плащ, про Наташу этого сказать нельзя было. На той не было ничего, кроме туфель.

— Да, действительно, уверуешь и в дьявола... — пробормотал мастер, косясь на садящуюся Наташу.

— А на кой хрен ей одеваться? — заметила Маргарита. — Она теперь вечно будет ходить так....

— Я вот смотрю на тебя, — заговорил мастер, — ты резко изменилась. Твой голос огрубел, в глазах решимость и воля... да и выражения тоже появились такие... Впрочем, я не могу сказать чтобы это было плохо...

— Я много перевидала, — говорила Маргарита, — и теперь знаю, что всё, что было... вежливые выражения... одетая Наташа и прочее, всё это — чушь собачья!” Это — последний перед перепечаткой вариант текста и, как видим, все компоненты ритуального поведения сохранены: и манифестируемое заголение, и абсолютно фаллический “хрен”, и сквернословие, носящее оттенок грубоватой правды.

Своим вердиктом по поводу новых для него черт в характере возлюбленной Мастер показывает, что он стоит вровень с мистериальным подтекстом происшедших перемен, проявляя высокую степень готовности и открытости ко всему сущностному.

И он включается в действо:

“— Позвольте, вы ходили в таком виде куда-нибудь?

глава четвёртая

СУББОТА

— Плевала я на это, — ответила Наташа.

— Чёрт знает что такое! — воскликнул мастер” (6; 275, курсив мой. — ОК).

Мы присутствуем в самом горниле “выковывания” юмора и сатиры, ибо они выплавляются в сатурналиях, в алхимической реторте ложи дионисийских мастеров. Я не говорю о Евреинове, который однажды блеснул за фортепиано, поразив воображение молодого Булгакова; но даже суровый Вересаев знал в знойной сатуре толк, и в тоне наперсника-ученика это чувствуется: “В меня же вселился бес.

Уже в Ленинграде и теперь здесь... я стал марать страницу за страницей наново тот свой уничтоженный три года назад роман” (2; 262, курсив мой. — ОК). Дионисийский мастер Замятин создал себе памятник своей мрачноватой поп-эпопеей «Мы»; но и в лирической форме эпистолярного общения с младшим собратом не отступал от завоёванных с боем позиций: “Дорогой Мольер Афанасьевич... старичок... наплюйте на всё.... «Les moujiks russes» были ужасны... Как видите, мои блошиные дела...” — и так далее. Паноптикум какой-то! — Именно такую рубрику вёл Замятин в журнале «Русский современник» под псевдонимом Онуфрий Зуев, почти не держа без работы свою сатирическую фрезу. Ну а мастер-“комикадзе” Сергей Заяицкий уже представал перед нами во всём блеске своего раблезианского остроумия. Наконец, Костя Вагинов поддержал из Петербурга всю честную компанию своей уже упомянутой «Козлиной песнью», имеющей всё тот же евреиновский источник.80 Справедливости ради надо заметить, что Вагинов отдал дань и вечному оппоненту Диониса, напечатав в первом номере альманаха «Абраксас»

поэму в прозе «Монастырь господа нашего Аполлона»81 в 1922 году. Главный дионисийский мастер Макс Волошин так же не обошёл вниманием великого Гиперборейца в своём исследовании «Аполлон и мышь» созданном, правда, по заказу журнала «Аполлон», что его несколько “извиняет”. Идеологическим главой русского дионисийства был Вячеслав Иванов «Великолепный», прямой учитель Волошина, написавший цепь исследований-манифестов, посвящённых Лемурийскому Культурному Герою и его культу в среде континентальных аборигенов.82 В карнавальной “разнузданности” Константин Вагенгейм не только нацепил на себя невозможно неприличный псевдоним, но и проакцентировал его в фамилии автопортретного персонажа Кости Ротикова, несмотря на то, что в Ленинграде жило реальное лицо с такой фамилией. В поэте Заэвфратском прозрачно зашифрована фамилия Серёжи Заяицкого, хотя контаминатами являются переводчик И. А. Лихачёв и Н. Гумилёв. Миша Котиков “экранирован” фигурой П. Н. Лукницкого, специалиста по Гумилёву. Лукавая многослойность подразумеваний принципиальна для стилистики Вагинова. — Горе луковое! — К добру это не привело.

Подразумевается журнал «Аполлон».

В «Козлиной песне» “дионисийский папаша” тоже не миновал фиксации; он изображён в виде учёного-эрудита Тептелкина, пишущего трактат «Иерархия смыслов». В его высокой деревянной башне-даче в Петергофе собирается для бесед “о возвышенном” кружок учеников и единомышленников. Послуживший “натурщиком” литературовед Л. В. Пумпянский (1891-1940) даже опрометчиво обиделся на Вагинова после публикации романа.

глава четвёртая

СУББОТА

Так что у Булгакова была мощная компания мастеров-эзотериков, в среде которых он мог рассчитывать на полное понимание. Кстати, Вагинов, кого связывал с Булгаковым их общий знакомый художник В. Дмитриев, похоже, вывел московского корифея под узнаваемым псевдонимом Миша Котиков (намекая на “мифологию” прозвища “Мака”, проясняемого комиксом «Муки Маки» — см. 54; 370-381).

Согласно тексту Миша Котиков “собирает материалы о недавно погибшем поэте Заэвфратском” — жестокая, но всепобедительная смехом “карта судьбы” обречённого на смерть Сергея Заяицкого и благоговейная фиксация нежной дружбы двух великих дионисийских мастеров. Так что, скорее: похоже вывел. Впрочем, попадание могло быть и мистически неумышленным, что случается при игре реалиями такого уровня.

Булгаков “не остался в долгу”.

“Тип «романа с ключом», к которому относится «Козлиная песнь», был представлен в советской литературе двадцатых годов такими произведениями, как «Скандалист» В. Каверина, вышедший почти одновременно с «Козлиной песнью», трилогией Р. Ивнева «Любовь без любви» (1925), «Открытый дом» (1927) и «Герой романа» (1928). Немного позже романы такого типа были созданы О. Форш («Сумасшедший корабль», 1931) и М. Булгаковым («Театральный роман» 1936-37)”83.

Исследовательница не учитывает только, что повесть-эссе «Тайному другу»

(тип огромного “письма с продолжением”) была написана в 1929 году, а то, что «Театральный роман» является её развёрткой, пояснять не приходится.

Концепция “театра на сцене жизни” является общей для всех дионисийских мастеров. Хроноустойчивым из них оказался один Булгаков. Он спас идею от промерзания в ледяных волнах Коцита, но спасся один — значит все спасены. Интеллигентное редко становится популярным; раскинуть крыл на обе культуры удавалось единицам. — Они всегда оказывались представителями братств.

Булгаков сам поименовал в не предназначавшемся для печати тексте с в о ё.] Итак, явившийся в Москву с т о й ж е целью, что заставила его полтора столетия перед тем посетить Кёнигсберг, Дионис-Бафомет-Сатанаил-Дьявол проверяет “атеистов” на психологическую основательность и гностическую аргументированность их позиции. Это не экзамен (смешно!), но лёгкий полуигровой “шмон” по ходу дела. Не привыкшие к противо-речию подпевалы режима сталкиваются с Мастером противоречия по определению. Ну и, конечно, даже у того, “над которым нет начальников”, кишка оказывается тонка. Теистов Сатана испытывал бы софистически безукоризненным атеизмом, атеистов “глушит” прямо Евангелием. — Всё правильно.

Это Евангелие ндо было написать.

Вагинов К. Козлиная песнь. Труды и дни Свистонова. Бумбочада. М., 1989; 12-13.

глава четвёртая

СУББОТА

В литературном смысле речь шла о высочайшего класса стилизации и имитации новозаветных текстов. В процессе работы выяснилось, что н а с а м о м д е л е всё было совсем по-другому, а убийственная сила спокойных слов иностранного специалиста должна была заключаться именно в их абсолютной — стереоскопической — достоверности, и пришлось погружаться в пучину времени к первоистокам событий с оживлением участников невольных и вольных.

И тут стало до самоочевидности понятно, что Иисуса Христа сыграть нельзя, им надо стать, как бывает не на театре, а в мистериях, — с непредсказуемыми последствиями по жизни, профессии и судьбе. Евангелист не может, закончив Евангелие, начать рассказывать анекдоты в прозе или любовные истории в «романе и стихах». Совершенство — последняя стадия, и она плавно переходит в смерть. Полная гибель всерьёз отличает “мистериальное участие” от актёрской “игры понарошку”. [Так происходит с Булгаковским Мольером во время представления «Мнимого больного» — и с мнимостью, тем самым, покончено навсегда.] Поэтому написать “как бы евангелие” — независимо от красоты текста — оказалось невозможно.

Пришлось готовиться к «полной гибели всерьёз».

[И появляются в черновиках апелляции к Богу. Со знаменитым Христовым:

«Впрочем, не как я хочу, а как Ты». А Он захотел — “выжать рубильник до предела”. Ибо время пришло. Это и есть Второе Пришествие.

Так и было сделано.] То есть — п р и ш л о с ь писать Евангелие. — И не что-то иное.

Евангелие итоговое — откровение о Двух Ведомствах, их Главах, Их взаимоотношениях и работе с людьми. Последнее выражение впервые, наконец, напиталось «соком смысла», говоря словами Антуана де Сент-Экзюпери.

К этому Евангелию оказался готовым камертон — визуальный ряд. — Туринская плащаница.

Она — конец савлианского “христианства” и начало Религии Иисуса. — Иисуса живого. Не “распятого за ны”.

Ибо н е т на земле ны, кто бы этого стоили.

–  –  –

Войдём же вместе в её светлый храм.



Pages:     | 1 | 2 ||
Похожие работы:

«Рабочая программа курса внеурочной деятельности «Умелые ручки» Пояснительная записка Программа разработана для занятий с учащимися 5-6 классов во второй половине дня в соответствии с новыми требованиями ФГОС начального общего образования второго поколе...»

«Урокэкскурсия по литературе на тему Героиз м и му жест во народа в творчест ве художник ов Цели урока: Образовательные: показать учащимся высокий патриотизм русских солдат, их мужество, отвагу и o выносливость, их высокую сознательную дисциплину и организованность; вызвать чувство гордости за русский народ, умеющий преодол...»

«Первые строки первого тома романа «Тихий Дон» был написаны М. Шолоховым 8 ноября 1926 г. Работа над книгой шла интенсивно. Закончив черновой вариант первой части, Шолохов уже в ноябре начал работать над второй. К концу лета работа над первым томом была завершена, и осенью Шолохов отвез рукопись в Москву, в журнал...»

«Пояснительная записка Музыка один из ярких и эмоциональных видов искусства, наиболее эффективное и действенное средство воспитания детей. Она помогает полнее раскрыть способности ребёнка, развить слух и чувство ритма, образов. Дополни...»









 
2017 www.pdf.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - разные матриалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.