WWW.PDF.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Разные материалы
 

Pages:     | 1 || 3 |

«глава четвёртая СУББОТА СУББОТА Перед нами лежит Роман. Булгаков продолжал над ним работать и из посмертного далека руками Елены ...»

-- [ Страница 2 ] --

Чарнота. Гадость? Разбираться всё-таки нужно в насекомых! Вошь — животное боевое, военное, а клоп — паразит! Вошь ходит эскадроном в конном строю.

Вошь кроет лавой, значит, будут громаднейшие бои... (Тоскует.) Артур!

Артур (выглянул во фраке). Чего вы так кричите?!

Чарнота. Смотрю я на тебя и восхищаюсь, Артур. Вот уж ты и во фраке. Не человек ты, а игра природы: тараканий царь! Везёт тебе. Впрочем, ваша нация вообще везучая!

Артур. Если вы опять начнёте разводить антисемитизм, я с вами не стану беседовать!...

Чарнота. Ты, стало быть, и далее намерен кровопийствовать?” Затем Булгаковская ироническая энтомология приобретает симфонический размах.

Артур представляет свою конюшню:

“Артур. Первый заезд! Бегут: первым номером — Чёрная Жемчужина! Номер второй! Фаворит — Янычар!.. Третий — Баба Яга! Четвёртый — «Не плачь, дитя»!

Серый в яблоках таракан! Пятый — Букашка! Шестой — Хулиган! Седьмая — Пуговица!” Начинаются забеги. После первого же разражается скандал.

“Проститутка-красавица (вскочив на стол в ресторане, кричит). Боцман с «Вицекороля Индии» подкупили Артура, чтобы Пуговицу играть! Фаворит трясёт лапками, пьяный, как зюзя; где видано, чтобы Янычар сбоил!..

Артур (отчаянно). Я вас спрашиваю, где вы видели когда-либо пьяного таракана?

Проститутка-красавица. Mensonge23 !” (49; 497-502).

Всё и сошлось к одному ключевому слову.

Ну а как себя ведут благородные крылатые герои?

В Шестом сне, где Люська устраивает разнос проигравшемуся на тараканьих бегах Чарноте, намекая, что продаёт себя, чтобы прокормить его, себя и Серафиму; та вспыхивает, мол, ничего не знала.

“Люська. Что ты лукавишь, Серафима? Что ты, слепая или не взрослая? (Кстати, это ещё эпизод к теме о слепоте. — ОК) Серафима. Не смей так говорить! Я никогда не лгу!” Звучит красиво. Но достаточно вспомнить прозвучавшее в Сне втором, чтобы опровергнуть благородную категоричность этих слов.

“Корзухин (поворачивается, смотрит Хлудову в глаза, учуял). Никакой Серафимы Владимировны не знаю. Эту женщину вижу впервые в жизни. Никого из Петербурга не жду! Это шантаж!

Серафима (поглядев на него мутно). Да, в первый раз вижу эту гадину!” (49; 505, 478).

Что касается Голубкова, то прояснению его правдивости посвящена целая сцена в контрразведке (Сон третий) с эпиграфом-подзаголовком “…Игла освещает путь Голубкова”. — Та самая игла, на которую накалываются показательные эк

<

Ложь! (фр.)

глава четвёртая

СУББОТА

земпляры энтомологических коллекций. Да и никакой он не “Голубков”, а так, гусеница, как называет его лихой гусар де Бризар.

Невозможно жить по законам “предельных обстоятельств”. — С таким “выжатым до упора рубильником” можно только идти на смерть. Чтобы длить, надо лавировать и топтаться, падать и подниматься вновь.

“Люська (потрясая кулаками). У... гнусный город! У... клопы! У... Босфор!..” (49; 506).

Высшие Силы и не ловят за язык. Они оставляют пространство для манёвра;

важно только, чтобы душа, как компас, была сориентирована на правду, чтобы сокрушение сердечное не позволяло недостоинству стать привычкой.

Кто осудит Булгакова за то, что он служил в белой армии? Всё, что было им создано, было написано “при свете раскалённой иглы”. 20.X.1955 г. Елена Сергеевна записала: “На улице встретила Вл. Авг. Степуна24. Был в ссылке 16 лет. На допросах били и заставляли подписать чёрт знает что. В частности, что в 37 г. М.А. жил у него на даче и занимался контрреволюционной деятельностью, пропагандой. Донос написали 2 женщины, жившие там” (4; 374).

Все эти годы Булгаков был на волосок от гибели. Да, да — на тот самый волосок.]

24. Как соотносятся представители Ведомства Справедливости с реальными носителями зла, с которыми так или иначе должны разбираться?

Команда Воланда судит не действия, она судит подоплёки. Корзухин, не делающий никому особого вреда, награждается со стороны жены, которая не сслепу вышла за него замуж и с удовольствием пользовалась его богатством, следующими эпитетами: гадина, гнусь, подонок, сволочь. И это звучит как вердикт. “Слепой же убийца” Хлудов, изничтоживший вестового Крапилина, выскабливая грех из своей совести, в конце концов примиряется с ним, уже тенью.

Творящий всегда правый суд Воланд по приговорам, вынесенным совсем в другом Ведомстве, и виртуозно выполняющий экзекуции Азазелло вызывают своими действиями восторг всех, с этим соприкасающихся: “Внутри Маргариты оборвалось что-то, но ужаса она не испытала, а скорее чувство жутковатого веселья.

Впервые при ней с таким искусством и хладнокровием зарезали человека” (7; 156).

Есть вариант без рукоприкладства: “У турникета, выходящего на Бронную, внезапно осветилась тревожным светом таблица и на ней выскочили слова «Берегись трамвая!».

— Вздор! — сказал Воланд, — ненужное приспособление, Иван Николаевич, — случая ещё не было, чтобы уберёгся от трамвая тот, кому под трамвай необходимо попасть!” (7; 241).

Вот с рукоприкладством, но без членовредительства: “Через минуту подкова была запрятана под засаленным лифчиком, а Аннушка, вылупив глаз и думая об ювелирах и торгсинах, и племянниках, спускалась по лестнице. Но выйти ей не Актёр МХАТа, родной брат Ф. А. Степуна — замечательного русского культуролога, философа и эссеиста, высланного за границу.

глава четвёртая

СУББОТА

пришлось. У самых выходных дверей встретился ей преждевременно вернувшийся тот самый в бубенчиках, в каких-то странных полосатых нездешних, а очевидно, иностранных штанах в обтяжку. Рыжий.

Аннушка искусно сделала вид, что она сама по себе, состоит при своём бидоне и что разговаривать ей некогда, но рыжий её остановил словами:

— Отдавай подкову.

— Какую такую подкову? Никакой я подковы не знаю, — искусно ответила Аннушка и хотела отстранить рыжего.

Тот размахнулся и ударил Аннушку по уху с той стороны, что приходилась у здорового глаза. Аннушка широко открыла рот, чтобы испустить вопль, но рыжий рукой, холодной, как поручень автобуса зимой, и такой же твёрдой, сжал Аннушкино горло так, что прекратился доступ воздуха, и так подержал несколько секунд, а затем отпустил.

Набрав воздуху, Аннушка сказала, улыбнувшись:

— Подковочку? Сию минуту. Ваша подковочка? Я её на лестнице нашла.

Смотрю, лежит. Гвоздик, видно, выскочил. Я думала не ваша, а она ваша...

Получив подкову, иностранец пожал руку Аннушке и поблагодарил, выговаривая слова с иностранным акцентом:

— Я вам очень благодарен, мадам. Мне дорога эта подкова как память... Позвольте вам подарить на двести рублей бонов в торгсин.

Отчаянно улыбаясь, Аннушка вскрикнула:

— Покорнейше благодарю! Мерси!

А иностранец в один мах взлетел на один марш, но, прежде чем окончательно смыться, крикнул Аннушке с площадки, но уже без акцента:

— Ты, старая ведьма, если ещё найдёшь когда-нибудь чужую вещь, сдавай в милицию, а за пазуху не прячь.

Тут и исчез” (7; 162-163).

Теперь без того и без другого (Воланд даже специально предупреждает: “без членовредительства”)25:

“— Вам посвящается, — сказал галантный Фагот и предпринял некоторые приготовления. Вытянулся, как резинка, и устроил из пальцев замысловатую фигуру.

Я глянул на лица милиционеров, и мне показалось, что им хочется прекратить это дело и уехать.

Затем Фагот вложил фигуру в рот. Должен заметить, что свиста я не услыхал, но я его увидал. Весь кустарник вывернуло с корнем и унесло. В роще не осталось ни одного листика. Лопнули обе шины в мотоциклетке и треснул бак. Когда я очнулся, я видел, как сползает берег в реку, а в мутной пене плывут эскадронные лошади. Всадники же сидят на растрескавшейся земле группами.

— Нет, не то, — со вздохом сказал Фагот, осматривая пальцы, — не в голосе я сегодня.

6; 282.

глава четвёртая

СУББОТА

— А вот это уже и лишнее, — сказал Воланд, указывая на землю, и тут я разглядел, что человек с портфелем лежит раскинувшись и из головы течёт кровь.

— Виноват, мастер, я здесь ни при чём. Это он головой стукнулся о мотоциклетку.

— Ах, ах, бедняжка, ах, — явно лицемерно заговорил весельчак Бегемот, наклоняясь к павшему, — уж не осталась бы супруга вдовою из-за твоего свиста”.

И опять — полный восторг присутствующей при сём: “Нет, нет, — счастливо вскричала Маргарита, — пусть свистнет! Прошу вас! Я так давно не веселилась!” (7; 263-264).

Почему же действия Ведомства Справедливости рождают такой спонтанный и абсолютно положительный отклик в человеческой душе?

Цивилизуясь и окультуриваясь, человек всё более и более удаляется от зверя, теряя агрессивный статус хищника и становясь нежнее, деликатнее и обходительнее. Следовательно, более безоружным перед проявлением грубой физической силы, принуждения, хамства. А поскольку человечество обрабатывается неравномерно, очаги культуры оказываются в окружении варваров, которые, завидуя материальным результатам гармонического общежития, время от времени подвергают эти оазисы разграблению, завоеванию и разрушению.

Наследуя заветам Христа, Европа особенно остро переживала такое чудовищное положение вещей — потому-то, в конце концов, здесь возник институт рыцарства, т. е. созданный из среды цивилизованного человечества своего рода “отряд самообороны”, взявший на себя нелёгкую миссию воинским трудом и подвигом защищать остальных. Систематический грабёж и убийство паломников, идущих в Святую Землю привёл к организации Ордена тамплиеров, охранявших пилигримов на всём пути их следования. Не имея возможности сравняться с дикарями в физической силе, хомо сапиенсы стали совершенствовать вооружение, ловкость, сноровку и воинскую хитрость, обладая очевидным преимуществом в разуме, владении знаниями, а значит, и технологиями.

Однако варвары, плодившиеся как насекомые, брали низкой ценой каждой отдельно взятой жизни, количеством и свирепостью. В результате они побеждали и первое, что делали победив, усваивали и перенимали новые виды вооружения. Завоёвывая и поглощая очаги культуры, варвары постепенно цивилизовались. Смешанные браки нивелировали разницу между одними и другими. Сами оазисы резко “понижали планку” внутреннего распорядка бытия как в индивидуальном, так и общественном смысле.

К XV веку рыцарство закончилось, а Европа стала представлять собой более или менее равномерный по цивилизованности конгломерат народов (с некоторым перепадом между романо-язычными и славянскими регионами). XVI век ушёл на машинную революцию, сопровождавшуюся Реформацией, XVII — на упорядочение новых реалий на социально-политической карте, а в XVIII рыцарство возрождается, но уже в чисто духовной сфере. Упомянутое “понижение планки” европейским человечеством за счёт обильных варварских вливаний в менталитет контиглава четвёртая

СУББОТА

нента, узаконив элементы восточных тираний в области государственного устройства, привнесло их и в духовную сферу. — Извратив тем самым заповеди Христа и приноровив Его учение под абсолютно секулярным и даже пародийным названием “христианство” к уровню большинства (тогда как группы ранних последователей Иисуса сознавали себя т о л ь к о как прогрессивное меньшинство). Духовное рыцарство возникает как реставрация (“возврат к истокам”) этого п р а в и л ь н о г о понятия — знаменитого Христова «мало избранных».

Со времени Великой французской революции политики всех стран, сметая все остальные формы существования общества, стали бороться за “большинство” под благовидным предлогом “единоверия”, понимая под этим словом политическую ориентацию масс. Обставлялось это псевдорелигиозной демагогией, цинически не допускавшей ни малейшей духовной свободы личности, её этической автономии перед “властями земными”. Абсолютно не считаясь с развитием знания и культуры, власти (в том числе и в сутанах) громыхали такими суеверно-атавистическими понятиями, как “помазание”, “рукоположение”, “соборование”, “исповедание и отпущение грехов” и т. д. Прожжённое в своей ангажированности жречество превратилось в подпевал и холуёв режима (того или другого), нагло обставляя своё социальное угодничество савловой фразеологией (“нет власти не от Бога”).

В этой атмосфере, находясь под официальным запретом бльшую часть XIX века, тайные общества стали объединениями хранителей знания, неискажённой проповеди Христа, гностических накоплений поколений. Они и сохранили “человека прямоходящего” таковым в окружении толп, ползающих на коленях. Между тем политиканы в рясах создали удобную мифологему “чёрта” (жупельную персонификацию “противной стороны”), под чью власть можно было списать всех инакомыслящих и объявить “облаву” на них.

Вспомним фрагменты заседания “Кабалы святош”:

“Верность. Король покровительствует наукам и искусствам...

Сила. Псу под хвост эти искусст... прости Господи!

Верность. И как всё-таки без книг, брат Сила?

Сила (указав на стол пальцем). Вот книга — священное писание. Брат Верность, вы, может быть, берётесь написать книгу лучше этой?

Верность. Что вы, что вы, брат Сила! Зачем же так ставить вопрос? Боговдохновенная книга!

Сила. Стало быть, не для чего сочинять чёртовдохновенные книги.

Верность. Помилуйте, брат Сила, я с вами совершенно согласен!” (6; 444).

Из фарисейского “нежелания проливать кровь” они сжигали людей на кострах инквизиции, анафемствовали величайшим деятелям культуры. Среди них — Данте и Толстой.

Масон Гёте в начале XIX века первым восстал против мракобесного изобретения. Именно его motto взято эпиграфом к Роману: “Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо”. Напротив этой — благой — силы стоит иная, земная: мрачная кабала рясофоров, иезуитски сулящих благо, а на самом деле твоглава четвёртая

СУББОТА

рящих на земле зло. Конечно, есть и другие: цепные псы режима, уголовники, завистники, стукачи. Рясофоры только “часть этой силы”, но, воистину, самая свирепая.

[Бедный “Мольер Афанасьевич”!

Подлинные носители зла в текстах Булгакова получают ту самую атрибутику оперно-карнавального “творителя зла” (согласно “штатному расписанию”), которая усилиями Гёте-Гуно-Шаляпина стала общеизвестной.

Таков (тараканий) король Артур из «Бега»:

“Чарнота. Я, Люси, задумал продавать их (газыри. — ОК) и, видишь ли, положил в ящик, на минуту снял ящик на Гран-Базаре, и...

Люська. Украли?

Чарнота. Угу.

Люська. Человек с чёрной бородой? Не правда ли?

Чарнота (слабея). При чём тут человек с чёрной бородой?

Люська (огненно). А он всегда крадёт у мерзавцев на Гран-Базаре” (49; 504, курсив мой. — ОК).

От него по выразительности не отстаёт Рудольфи из «Театрального романа» — “злой дух, принявший личину редактора”:

“Дверь распахнулась, и я окоченел на полу от ужаса. Это был он, вне всяких сомнений. В сумраке в высоте надо мною оказалось лицо с властным носом и размётанными бровями. Тени играли, и мне померещилось, что под квадратным подбородком торчит остриё чёрной бороды. Берет был заломлен лихо на ухо. Пера, правда, не было.

Короче говоря, передо мною стоял Мефистофель” (45; 284-285, курсив мой. — ОК).

В первых вариантах Романа, пока он ещё лежит полностью в Гётевской традиции, костюм и грим “консультанта” взяты из того же “гардероба”:

“...Рассказ о коте в трамвае положительно потряс слушателя. Он заставил Ивана подробнейшим образом описывать неизвестного консультанта и в особенности добивался узнать, какая у него борода. И когда узнал, что острая, торчащая изпод подбородка, воскликнул:

— Ну, если это только так, то это потрясающе!” (7; 296, курсив мой. — ОК).

В первой редакции Романа, появляясь в Шалаше Грибоедова, Иван Бездомный с истовостью боярыни Морозовой: “Кайтесь, православные! — возопил Иванушка, — кайтесь!.. он в Москве! С... учениями ложными... с бородкой дьявольской...” (22; 397, курсив мой. — ОК).

Так же, как мефистофельская бородка, знаково зафиксированная в одноимённой скульптуре Антокольского, отличительным признаком антихриста, вытеснив навсегда петровские кошачьи усы, стали ненавистные онегинские баки. В этой атрибутике глава четвёртая

СУББОТА

Булгаков стал забойщиком и первооткрывателем. Всё перечисленное не более чем ролевые гримы “комедии дель арте”: вроде полумаски и домино Арклекина и спущенных рукавов Пьеро. Понятийной драматургии это нисколько не мешает. До той поры, пока текст не становится откровением. И тогда появляется из воздуха “дважды фантомный” (похлеще тыняновского «Киже») инженер Наве26, который нагло начинает разгуливать по Москве “с опасностью для красной столицы”.

“Он — профессор, ну, может быть, и не профессор, ну словом, он стоял шагах в двадцати и рисовался очень чётко в профиль. Теперь Иван разглядел, что он росту, действительно, громадного, берет заломлен, трость взята под мышку”. Потом “великан стал уходить по аллее... Ещё более сгустились сумерки, Ивану показалось, что тот, уходящий, несёт длинную шпагу” (7; 39-40, курсив мой. — ОК).

Зачем Сатане и Планетарному Логосу вывешивать знакомые невеждам “опознавательные знаки”? — Постепенное их узнавание и есть процедура роста испытуемых, а для Мастера, поскольку он единственный из всех готв, это не представляет труда с самого начала. Подлинные земные негодяи, чьи характерные черты пошли на производство фантазийного монстра, прибегают к коварной мимикрии (типа “волк в овечьей шкуре”); появление почти “при полном параде” возможно только в атеистическом государстве в “химически дружественной” среде. Опознаёт их по линии демонизма один Булгаковский просвещённый взгляд, и использует в тексте Романа от редакции к редакции всё более скупо, всё менее педалируя, лишь как необходимые элементы мифологического языка. Профанный натуралистический глаз, не умеющий читать в книге символов, дуреет от “неестественного” вида персонажей и реалий мировой мифологии, считая это плодом суеверносказочного атавизма культуры. МиМ, помимо всего прочего, является образцом пользования этим языком.

Стало быть, “санитарная” команда Воланда, позаимствовав костюмы прямо “из улицы”, взрывает, взрезает, по-пастеровски провоцирует устоявшееся совейское бытиё, не заботясь о своей актёрской узнаваемости и не боясь потерять “свою долю аплодисментов”. У них в Москве важная и серьёзная цель, оправдывающая те средства, коими они пользуются. Даже Воланд теряет свою ролевую спецификацию к концу работы над Романом (это при том, что начат текст был как “роман о Сатане”!). “Прочитав первые три главы, он вдруг задал нам вопрос: «А кто такой Воланд, как по-вашему?» Отвечать прямо никто не решался, это казалось рискованным.

Елена Сергеевна на другой день записала в своём дневнике: «Вчера у нас Файко — оба, Марков и Виленкин. Миша читал «Мастера и Маргариту» — с начала.

Впечатление громадное. Тут же настойчиво попросили назначить день продолжения. Миша спросил после чтения: а кто такой Воланд? Виленкин сказал, что догадался, но ни за что не скажет. Я предложила ему написать, я тоже напишу, и мы обменяемся. Сделали. Он написал: Сатана. Я — дьявол. После этого Файко захотел 7; 257.

глава четвёртая

СУББОТА

так же сыграть и написал на своей записке: я не знаю. Но я попалась на удочку и написала ему: Сатана».

А я ещё помню, как Михаил Афанасьевич, не утерпев, подошёл ко мне сзади, пока я выводил своего «Сатану», и, заглянув в записку, погладил по голове” (8;

298-299).

По когтям — льва. Булгаков любил эту латинскую поговорку.]

25. В связи с этим: как задействована в Романе лексема чёрт?

Слово чёрт семантически связано с чертой, чем в христианской (реально:

народно-бытовой) ритуалистике люди очерчивали себя, выгораживая зону и “заряжая” её молитвами, “крестными знамениями”, сплёвываниями через левое плечо, кукишами (по два на каждой руке), пением псалмов, глядением в землю, а не перед собой, т. е. тем, что делал в церкви, отпевая панночку, Хома Брут. После обезоруживающей Гоголевской иронии подобная этнически-суеверная суета воспринималась в “образованных слоях” русского общества как анекдот. Однако когда Достоевский в разговоре Ивана Карамазова с чёртом дал правильную топологию существования этого феномена, понятия сатанологии без иронического контекста снова вернулись в русский (и европейский) оборот. Муки совести начали приписывать некоему внутреннему суровому судии, терзающему человека во объединённом внутренне-внешнем умозрительном пространстве. Причём “умозрительном” перестало пониматься как “условно воображаемом”; оно идентифицировалось с абсолютно конкретным пространством души, являющимся маленьким ответвлением-фьордом огромного надмирного. Образное выражение “угрызения” лепило-визуализировало это существо, пользуясь набором отрицательно окрашенных деталей: клыки, острые и обильные количеством рог, клешни, жала всех видов, ядовитые зубы и прочие “прелести” с полотна «Искушение святого Антония».

И пока “гром не грянул” (16-ый аркан) задиристо-бесстрашное отношение к этому вроде бы неактуальному существу (15-ый аркан) почиталось доблестью, признаком интеллигентской независимости и свободомыслия.

[Принадлежа к интеллигенции и выводя её в своих произведениях “как лучший слой в нашей стране”, Булгаков невольно приобщился к её языковой культуре и речевой традиции, куда входило и бравое, обильное чертыхание. Пассивная, претерпевающая душа народа (известно, что он не “сам совершает”, а с ним “случается”) относится к чёрту с опаской, списывая на него все свои грехи и недостоинства, — мол, “бес попутал”, т. е. “бес — плохой, а я — хороший”. Именно это имел ввиду Булгаков, когда в письме Правительству, откуда взят нижеприведённый пассаж, писал, что одной из главных черт его творчества является “изображение страшных черт моего народа, тех черт, которые задолго до революции вызывали глубочайшие страдания моего учителя М. Е. Салтыкова-Щедрина” (16; 226, курсив мой. — ОК). Этот четырежды (четвёртый эпизод опущен) выскакивающий из-под пера МИСТИЧЕСКОГО писателя чёрт представляет его в виде рыцаря, очертя (мечом в воздухе) голову бросающегося в бой.

глава четвёртая

СУББОТА

Трусливое шкодничанье; желание обмануть и провести, “отличившись”, не перед Богом, а перед самим собой; (в случае прихватывания за филей) вместо сокрушения сердечного — малодушное перекладывание вины не только на “лукавого”, но и на самого Творца, который, видишь ли, не внял их усердным “отченашам” и не избавил, как они о том убедительно просили, — всё это со стороны народа заставляло интеллигенцию не считаться с опасливой ритуалистикой, зато и смело отвечать за свои поступки.

Булгаков с юности солидаризируется с подобной позицией, особенно за отсутствие в ней подлого, гласного или молчаливого, укора Планетарному Логосу: “Что ж не защитил?..” (“Да нет, мы без претензиев, но с нас спрашивать неча”.) Чертыханиями наполнены все Булгаковские произведения — как высказывания персонажей, так и авторская речь. Мистический подход к материалу заставляет Булгакова постоянно ощущать в экспрессивных выражениях типа “чёрт возьми!” их прямое смысловое значение и гротесково-комедийные возможности реализации подобных пожеланий. Собственно присутствие дьявола (чёрта) в том или ином конкретном месте, участие в том или ином земном событии является своего рода “откликом” на настойчивые призывания, срабатывает как реакция на магические заклинания. Так возникает «Дьяволиада», построенная на персонификации множественного числа в слове “кальсоны” в двух братьях-близнецах Кальсонерах. Борода одного из них носит сугубо маркировочную, т. е. маскарадную функцию, не спасающую, однако, от обычной близнецовой путаницы. Но главный — “дьявольский” — эффект: одновременное нахождение в разных местах, одноликость при разноимённости намекает на убойные принципы этнического, группового и партийного лобби, и об это всё бесполезно биться лбом “недомерку” Короткову. Та же специфическая феноменология присуща неуловимому, явно инкогнитивному вездесущему Шполянскому: он одновременно погиб (Владимир Борисович), жив и занимается саботажем в войсках гетмана как “большевик”, еле унёс ноги в Петербург от настоящих большевиков; бежал в Финляндию, прислав оттуда телеграмму “Всё хорошо, Пушкин” (Виктор Борисович); параллельно находился в эмиграции, непрерывно там писал и без проблем издавал написанное (Дионео); под псевдонимом Дон Аминадо подрабатывал в эстрадной литературе и здесь и за рубежом (Аминодав Шполянский); и… — но тут выясняется, что круг замкнулся.

Первыми с этим феноменом столкнулись чекисты, устроившие на него засаду.

Пришли все другие — кроме него. А он?

Каверин, случайно оказавшийся среди этих “всех”, вспоминает27:

“Для побега нужны были деньги и он на трамвае поехал в Госиздат на Невский 28, где все его знали, где изумились, увидев его, потому что он был о т т о р ж е н и, следовательно, не имел права получить гонорар, который ему причитался. Но в административной инерции к тому времени ещё не установилась полная ясность.

Каверин В. Эпилог. М., 1989 (28; курсив и сокращения мои. — ОК).

глава четвёртая

СУББОТА

Бухгалтер испугался, увидев Ш., но выписал счёт, потому что между формулами существования Госиздата и Чека отсутствовала объединяющая связь.

Кассир тоже испугался, но заплатил — он тоже имел право не знать, что лицу, имеющему быть арестованным, не полагается выдавать государственные деньги.

Впрочем, не только эти чиновники были ошеломлены смелостью Ш. Весь Госиздат окаменел бы, если бы у него хватило на это времени. Но времени не хватило.

Ш. сразу же ушёл — на всякий случай через запасной выход: на Невском его могли ждать чекисты”.

Это почище кота, входящего в трамвай.

Он весь был такой: писал везде, всегда и одновременно, причём всё печатал:

превращал в свой текст, на что только ни падал взгляд; раздраконивал Достоевского в пух и прах как будетлянин (в устных выступлениях) и тут же зарабатывал деньги на книгах о нём; не менее прилежно “доил” и Льва Толстого... — Фантастика!

Однажды судьбы автора и “героя” схлестнулись: затравленный Булгаков пытался заработать переделкой для кино «Ревизора». Не тут-то было.

“Вечером на собрании жильцов Шкловский говорил М.А., что он написал и сдал сценарий «Ревизора» тому же «Украинфильму». Позвольте!..” Через неделю: “А сегодня Катинов по телефону: «Они только надеются на М.

А.» Обложил сценарий Шкловского, сказал, что ему уже давно было говорено в «Украинфильме», что его сценарий не подходит. Но что Шкловский теперь продвигает его по линии оргкомитета. Чтобы М.А. не обращал внимания”.

И через полгода:

“В «Литературной газете», по словам Ермолинского, напечатано: режиссёр Коростин будет ставить «Ревизора» по сценарию Шкловского”. — Ошибка? Описка?

Сознательная дезинформация? Или проскопия?

Булгаков ещё немного порыпался... — на этом дело и кончилось.

Шкловский как лефовец поносил по-чёрному автора «Турбиных», назвал его ковёрным клоуном в «Гамбургском счёте». И естественно, попал в список лютых гонителей, составленный Булгаковым для памяти.

Поразительна и развязка:

“31 мая 1967 года. Е. С. Булгакова записала в дневнике: «Вечером — письмо от Виктора Шкловского. Видимо, Страда28 ему передал моё резко отрицательное отношение к нему из-за Михаила Афанасьевича. Шкловский написал очень искренне, по-старчески трогательно, о своём преклонении перед Булгаковым»” (16;

229). — И был прощён!

Ай, класс! Причём беспрерывно атакующий.

“Юлия Марковна отрицательно качала головой и улыбалась.

Турбин хватал её за горло, душил, шипел:

Итальянский литературовед; одно время работал послом в Москве.

глава четвёртая

СУББОТА

— Скажи, чья это карточка стояла на столе, когда я раненый был у тебя?.. Чёрные баки...

Лицо Юлии Марковны наливалось кровью, она начинала хрипеть. Жалко — пальцы разжимаются.

— Это мой двою... троюродный брат.

— Где он?

— Уехал в Москву.

— Большевик?

— Нет, он инженер.

— Зачем в Москву поехал?

— Дела у него.

Кровь отливала, и глаза Юлии Марковны становились хрустальными. Интересно, что можно прочитать в хрустале? Ничего нельзя....

— Ты дрянь и лгунья. Я тебя люблю, гадину.

Юлия Марковна улыбалась” (49; 416, курсив мой. — ОК).

С этим инженером шутки плохи.

“Безликое же лицо становится грозным и опасным. Опасен этот окаймлённый баками Онегин29, и чувствуется за ним грозная поддержка” (49; 443, курсив мой.

— ОК).

“Он молод. Но мерзости в нём, как в тысячелетнем дьяволе. Жён он склоняет на разврат, юношей на порок...” (49; 390).

“Не раз... нам приходилось говорить со Шкловским о «Белой гвардии». Он не отрицал связи своей биографии с фигурой Шполянского” (22; 342). “Биографические данные совпадают”, — подтверждает В. Каверин30.

Так что за “дьявольским” не надо было лезть в пыльные романтические загашники. Булгаков то встречал “сатанинского вида дворника”, то читал у классика о “дьявольской разнице”, то сталкивался с “демоническим хохотом” (запись в дневнике Елены Сергеевны от 13. XII. 1934: “...Доктор Джаншитов... клятвенно... заверил, что брак наш с Мишей продлится не больше года, и при этом демонически хохотал”). Ему “чертовски не везло” и “адски не фортило”… Трансцендентное в этом случае было ни при чём. Только профанное воображение представляет гроссмейстера в виде игрока, расправляющегося с соперником и при этом сохраняющего на доске полный набор фигур в неприкосновенности. Динамическая структура бытия предусматривает потери “по ходу игры”: важна лишь финальная победа. Куркулёвое сознание осторожничающего “охранителя” высмеяно Булгаковым в образе “обложившегося псевдонимами” горе-литератора ПончиОнегинские баки» не придуманы: по словам Шкловского, в 1918 году он носил баки”. – Каверин В. Эпилог; 29.

Шкловский и сам писал в автобиографии, опубликованной в 1972 году: “Попал в Киев… В Киеве поступил шофёром в броневой дивизион Скоропадского. Там я засахарил его броневые машины… Об этом написал Булгаков, одним из дальних персонажей романа которого я оказался” (цит. по 72; 93-94).

глава четвёртая

СУББОТА

ка-Непобеды, чья покаянная молитва уже приводилась. Почти все страховавшиеся и “работавшие с лонжей” не сносили головы, включая булгаковских притеснителей и стукачей, в том числе и Пончик-Василевский. Булгаков же двадцать лет ходил по острию и не проиграл генерального сражения. Он понял в конце концов, где лежит подлинно демоническое, и с тех пор уже не надрывал душу суеверными химерами.

Он постиг и ещё одну тайну.

Близ поверхности земли располагается зона “нижних духов” — сгустковидентификатов плотной земной материальности: бескрылые души недостойно проживших свои жизни людей, не смогшие подняться в небо; духи стихий; пересмешники-“паромщики” пограничья двух миров (Харон Данте и Шекспировские клоуны-могильщики, представляющие в хохмах ту же модель) и т. д. Это — божества зла, духи инерции, не могущие поспеть за человеком в его благом восхождении в горние и ревниво “хватающие за трусы”, как отстающий по дистанции соперник-бегун. Они противодействуют, морочат; это Пушкинские бесы, от Достоевского срикошетившие в Булгаковские тексты. Это черти, живущие в болоте, голоса, видения, призраки и прочая оккультная шушера. Контактов с ней жаждали и ждали недалёкие мещане, которых Булгаков разыграл в своём “спиритическом сеансе”. Одному из таких “контактёров” забрасывавшему его рассказами об “услышанном”, он строго выговаривал, выступая как профессиональный мистик и духовный мастер: “В каких условиях Вы живёте? Звучат ли Ваши голоса? Гоните их к чертям упорно!” (55; 146). Вроде бы чисто экспрессивное “к чертям” ненавязчиво и шутливо даёт точную духовную рекомендацию.

Чертыханье вообще чрезвычайно часто у Булгакова. Этим способом он снижает свой пророческий тон и “заземляет” патетику. “Только гений может спасти патетику, и то не всегда. А что может быть несноснее заезженной патетики? Затыкаешь уши от стыда!..” (9; 71).

Чертыханье в высокоинтеллигентной среде, которая воспитывала Булгакова в ранний московский период и определила рисунок его поведения в дальнейшем, было формой “опрощения”, а в 20-е годы и средством мимикрии в пролетарской атмосфере социального бытия. Оно производило впечатление религиозного свободомыслия и почти атеизма. Особенно этим отличался отец жены А. Габричевского, профессор А. Н. Северцев, чья квартира в Зоологическом музее стала пристанищем-клубом многих деятелей искусства и науки. Бывал у “Габричей” и Булгаков, и многое из повадок Северцева вошло в образ профессора Персикова из «Роковых яиц».

Н. А. Северцева писала об отце: “Я всегда любовалась, как он брал тонкие покровные стёклышки со стола, брал сразу за края, они не выпадали из рук, и клал их совершенно точно без поправок за редким исключением. Но наряду с этим постоянно стукался плечом, задевал карманами за ручки дверей, все предметы и стены, попадавшиеся на пути, задевал. Только и было слышно, что ударился или задел, и вечная реплика: «А, чёрт!» Чёрт сидел на его устах. «Чёрт побери», «А какого чёрглава четвёртая

СУББОТА

та», «Чёрт с ним», «Ни черта не видно», «Чёртова кукла» — во всех случаях и интонациях чёрт” (22; 309). Нет смысла цитировать обильные чертыханья Персикова — они скопированы один к одному; Булгаков пересыпал ими свои тексты, как “персидским порошком” против моли сусальности — она легко могла завестись в недрах описываемого им интеллигентского рая.

И всё-таки слово — магично, и Высшим Силам сложно и хлопотно постоянно нейтрализовывать подобные “призывания всуе”.

Поэтому Северцев-Персиков, став грубовато-симпатичным Пилатом, получает справедливое замечание:

“— Чёрт возьми! — неожиданно крикнул Пилат своим страшным эскадронным голосом.

— А я бы тебе, игемон, посоветовал пореже употреблять слово «чёрт», — заметил арестант.

— Не буду, не буду, не буду, — расхохотавшись, ответил Пилат, — чёрт возьми, не буду” (7; 218).

И действительно, перед лицом Света и Истины глупо и неуместно говорить “о тенях”. Даже Сатанаил присутствует в этот ответственный час тихо и прикровенно. Зачем же зря колебать эфир?

Русское чёрт, кроме того, входит палиндромно в понятие отречение от Бога, страшней которого — как деяния — трудно что-либо вообразить. Это и значит находиться у последней черты — Пилат схлопотал-таки это удовольствие.

26. Сохраняют ли традиционные ритуальные культовые “фигуры” действенность по отношению к Ведомству Милосердия?

Вопрос этот полностью проясняет рассказ вахмистра Жилина из “сна Алексея

Турбина”:

“Тут, стало быть, апостол Пётр. Штатский старичок, а важный, обходительный.

Я, конечно, докладаю: так и так, второй эскадрон белградских гусар в рай подошёл благополучно, где прикажите стать?.. (“А глаза вахмистра... — чисты, бездонны, освещены изнутри.”)...Докладывать-то докладываю, а сам, — вахмистр скромно кашлянул в кулак, — думаю, а ну, думаю, как скажут-то они, апостол Пётр, а подите вы к чёртовой матери... Потому, сами изволите знать, ведь это куда ж, с конями и... (вахмистр смущённо почесал затылок) бабы, говоря по секрету, кой-какие пристали по дороге. Говорю это я апостолу, а сам мигаю взводу — мол, баб-то турните временно, а там видно будет. Пущай пока, до выяснения обстоятельства, за облаками посидят. А апостол Пётр, хоть человек вольный, но, знаете ли, положительный. Глазами — зырк, и вижу я, что баб-то и увидал на повозках. Известно, платки на них ясные, за версту видно. Клюква, думаю. Полная засыпь всему эскадрону...

«Эге, говорит, вы что ж, с бабами?» — и головой покачал.

«Так точно, говорю, но, говорю, не извольте беспокоиться, мы их сейчас по шеям попросим, господин апостол».

«Ну нет, говорит, вы уж тут это ваше рукоприкладство оставьте!»

А? Что прикажите делать? Добродушный старикан....

глава четвёртая

СУББОТА

— Ну те-с, сейчас это он и говорит — доложим. Отправился, вернулся и сообщает: Ладно, устроим. И такая у нас радость сделалась, невозможно выразить....

— С бабами? Так и впёрлись? — ахнул Турбин.

Вахмистр рассмеялся возбуждённо и радостно взмахнул руками.

— Господи Боже мой, господин доктор. Мста-то, мста-то там ведь видимоневидимо. Чистота... По первому обозрению говоря, пять корпусов ещё можно поставить…, да что пять — десять! Рядом с нами хоромы, батюшки, потолков не видно! Я и говорю: «А разрешите, говорю, спросить, это для кого же такое?» Потому оригинально: звёзды красные, облака красные, в цвет наших чакчир отливают... «А это, — говорит апостол Пётр, — для большевиков, с Перекопу которые».

— Какого Перекопу? — тщетно напрягая свой бедный земной ум, спросил Турбин.

— А это, ваше высокоблагородие, у них-то ведь заранее всё известно. В двадцатом году большевиков-то, когда брали Перекоп, видимо-невидимо положили.

Так, стало быть, помещение к приёму им приготовили.

— Большевиков? — смутилась душа Турбина. — Путаете вы что-то, Жилин, не может этого быть. Не пустят их туда.

— Господин доктор, сам так думал. Сам. Смутился и спрашиваю Господа Бога...

— Бога? Ой, Жилин!

— Не сомневайтесь, господин доктор, верно говорю, врать мне нечего, сам разговаривал неоднократно.

— Какой же он такой?

Глаза Жилина испустили лучи, и гордо утончились черты лица.

— Убейте — объяснить не могу. Лик осиянный, а какой — не поймёшь... Бывает, взглянешь — и похолодеешь. Чудится, что он на тебя самого похож. Страх такой проймёт, думаешь, что же это такое? А потом ничего, отойдёшь. Разнообразное лицо, ну, уж а как говорит, такая радость, такая радость... И сейчас пройдёт, пройдёт свет голубой... Гм... да нет, не голубой (вахмистр подумал), не могу знать.

Вёрст на тысячу и скрозь тебя. Ну вот-с я и докладываю, как же так, говорю, Господи, попы-то твои говорят, что большевики в ад попадут? Ведь это, говорю, что ж такое? Они в тебя не верят, а ты им вишь какие казармы взбодрил.

«Ну, не верят?» — спрашивает.

«Истинный Бог», — говорю, а сам, знаете ли, боюсь, помилуйте, Богу этакие слова! Только гляжу, а он улыбается. Чего ж это я, думаю, дурак, ему докладываю, когда он лучше меня знает. Однако, любопытно, что он такое скажет. А он и говорит:

«Ну не верят, говорит, что ж поделаешь. Пущай. Ведь мне-то от этого ни жарко, ни холодно. Да и тебе, говорит, тоже. Да и им, говорит, тоже самое. Потому мне от вашей веры ни прибыли, ни убытку. Один верит, другой не верит, а поступки у вас у всех одинаковые: сейчас друг друга за глотку...»” (49; 207-209, курсив мой. — ОК).

глава четвёртая

СУББОТА

Информация — экстраординарная. Она устанавливает новые вехи и ориентиры в области “религиозных отправлений” и прочей пустопорожней, как выясняется, ритуалистике. Она резко меняет акцент с толпы представителей “бедного земного ума” в нимбах на Того, кто весь есть Нимб, кто вызывает одно желание — быть с Ним б. Всё остальное — условно-нормативное словоблудие, и ему — грош цена. В «Беге» тема развивается.

“Африкан (перед Георгием Победоносцем). Всемогущий Господь, за что новые испытания посылаешь чадам своим, Христову именитому воинству? С нами крестная сила, она низлагает врага благословенным оружием......

Хлудов. Сиваш, Сиваш заморозил Господь Бог. Что же это делается, ваше высокопреосвященство? Вы ему в ноги бух, а он нас на Перекопе в пух! Фрунзе по Сивашу, как по паркету, прошёл! Видно, Бог от нас отступился. Георгий-то Победоносец смеётся!” (49; 475).

В Романе этот мотив достигает подлинно эпического размаха.

“...Переводчик Коровьев тут же сделал предложение почтенному председателю товарищества. Ввиду того, что иностранец привык жить хорошо, то не сдаст ли, в самом деле, ему правление всю квартиру… на неделю.

— А?...Упёрся иностранец, как бык, не желает он жить в гостинице, а заставить его, Никанор Иванович, нельзя. Он, — интимно сипел Коровьев, — утверждает, что будто бы в вестибюле «Метрополя», там, где продаётся церковное облачение, якобы видел клопа! И сбежал!...

Босой удалился... к себе на квартиру и немедленно позвонил в «Интурист», причём добросовестнейшим образом сообщил всё об упрямом иностранце, о клопе... и просил распоряжений.

К словам Босого в «Интуристе» отнеслись с полнейшим вниманием, и резолюция вышла такая: контракт заключить, предложить иностранцу платить 50 долларов в день, если упрётся, скинуть до сорока...... Босой вызвал к себе секретаря Бордасова и казначея Шпичкина, сообщил им о долларах и о клопе и заставил Бордасова... составить в трёх экземплярах контракт и с бумагами вернулся... с некоторой неуверенностью в душе — он боялся, что Коровьев воскликнет: «Однако, и аппетиты же у вас, товарищи драгоценные» — и вообще начнёт торговаться.

Но ничего этого не сбылось. Коровьев тут же воскликнул: «Об чём разговор, Господи!» — поразив Босого...” (7; 64-65, курсив мой. — ОК).

Тут уж целая гностическая полифония: и бык с Коровьевым, и клоп “в трёх экземплярах”, числа 50 и 40, отсылающие соответственно к 14-му и 13-му арканам Таро (о них — речь впереди), и даже взятка в “триста рублей советскими” прямо указывает на 21-ый аркан — Дурак (Сумасшедший). “И тут, сам не понимая, как это случилось, Босой засунул три сотенных в карман”. — Последствия не заставили себя ждать.

Ну а финальное восклицание гаера — высшая точка в высмеивании псевдозначимой культовой риторики, сиречь речевого благообразного мусора.

глава четвёртая

СУББОТА

Ещё более чудовищна по “смыслу” сакрализация и поэтизация орудия казни — “честнаго и животворящаго” с тайным желанием оправдать распинавших, оравших и трусливо покинувших. Такой вид каннибалистского поклонения мог возникнуть только в структуре религии “Бога мёртвого”, “Христа Распятого”. Это хитрое и коварное изобретение кровожадного Савла-Павла, которое закрепляет навсегда Христа, пригвождённым ко кресту. С тем же успехом можно было опоэтизировать русскую “кобылу” или покрывать благоговейными поцелуями “испанский сапожок”. Общаться, любить, сосуществовать с Богом Живым толпа категорически не может; “крестное знамение” есть торопливо-трусливое вспоминание, что всё в порядке, Он зафиксирован, и неожиданностей вроде той, что свалилась на Великого инквизитора, можно не опасаться.

И появляется в Романе исполненная чрезвычайной значительности реакция на известное сучение ручонкой:

“И уже собирались тронуться, как произошёл инцидент. Из-за деревьев высунулась тёмная фигура, приседая от удивления, вышла на середину поляны и — в дрожащем освещении догорающего костра оказалась мужиком, который неизвестно как ночью залез на пустынную реку. Мужик остолбенел, увидевши автомобили с пассажирами. Занёс руку ко лбу.

— Только перекрестись, — каркнул грач. — Я тебе — перекрещусь!”

Ещё эпизод:

“Там они увидели сидящую на земле окаменевшую кухарку застройщика; рассыпавшийся картофель лежал возле неё и два пучка луку.

Трое коней храпели у сарая, вздрагивали.

Амазонка вскочила первая, за нею Азазелло, на третьего последнего — мастер.

Кухарка, простонав, хотела поднять руку для крестного знамения, но Азазелло рявкнул с седла грозным голосом: — Отрежу руку! — свистнул, и кони, ломая ветви, взвились” (6; 428, 279).

Тёмные фигуры, — что с них взять? — Так, “два пучка луку”.

Порываются креститься в моменты припадков “медвежьей болезни” и Аннушка с Босым, и вообще это какая-то странная по жесту реакция простонародья на физическое явление, называющееся “громом”. [Конечно, ироническое око Булгакова не пропускает комизм этой бытовой ситуации.

Пародийно пользуется им сам:

“8 января 1934 года.

— Вот поедете за границу, — возбуждённо стал говорить Жуховицкий. — Только без Елены Серегеевны!..

— Вот крест! — тут Миша истово перекрестился — почему-то католическим крестом, — что без Елены Сергеевны не поеду! Даже если мне в руки паспорт вложат.

— Но почему?!

— Потому, что привык по заграницам с Еленой Сергеевной ездить. А кроме того, принципиально не хочу быть в положении человека, которому нужно оставлять заложников за себя.

глава четвёртая

СУББОТА

— Вы — несовременный человек, Михаил Афанасьевич” (4; 57).

“Тонко” подмечено. Теперь понятна точность в описании жеста почти трёхсотлетней давности:

“Арманда входит в исповедальню. Орган загудел.

Шаррон (возникает, страшен в рогатой тиаре. Крестит обратным дьявольским крестом Арманду). Скажи мне, кто был сейчас у меня?

Арманда (ужасается, вдруг всё понимает). Нет, нет! Она сестра моя! Сестра!

Шаррон. Ты дочь Мольера и Мадлены! Тебя я прощаю! Но сегодня же беги от него, беги!

Арманда, слабо вскрикнув, падает навзничь и остаётся лежать. Шаррон исчезает” (6; 314-315).

Грязная клевета31 приобретает статус церковного назидания, “санкционированного свыше”.

Бессмысленная привычка, клишированное рукоблудие получает у Булгакова достойную эзотерическую отповедь.]

27. Какова персональная наполненность Ведомства Милосердия?

Хотя эта тема в Романе лишь приоткрывается, есть несколько драгоценных свидетельств.

С ходатайством за Мастера появляется посланец Света (кстати, Ведомство Милосердия и Свет употребляется поочерёдно как синонимы):

“Но не успели всадники тронуться с места, как пятая лошадь грузно обрушилась на холм и фиолетовый всадник соскочил со спины. Он подошёл к Воланду, и тот, прищурившись, наклонился к нему с лошади.

Коровьев и Бегемот сняли картузики, Азазелло поднял в виде приветствия руку, хмуро скосился на прилетевшего гонца. Лицо того, печальное и тёмное, было неподвижно, шевелились только губы. Он шептал Воланду.

Тут мощный бас Воланда разлетелся по всему холму.

— Очень хорошо, — говорил Воланд, — я с особенным удовольствием исполню волю пославшего. Исполню.

Печальный гонец отступил на шаг, голову наклонил, повернулся.

Он ухватился за золотые цепи, заменявшие повода, двинул ногу в стремя, вскочил, кольнул шпорами, взвился, исчез”.

Это первая (на страницах Романа) встреча представителей двух Ведомств (сам этот термин пока не появился). На встрече Свет присутствует в лице некоего фиолетового всадника, который застаёт “актёров ещё в гриме”. Несмотря на это он спешивается и разговаривает с Воландом в позе почтительного предстояния (тот говорит с ним не слезая с коня — т.е. он “на коне”). Из этого следует, что карнавальное “мороченье публики” (сеанс “чёрной и белой магии”, например) является обычным для демонов делом, не вызывающим ни вопросов, ни удивления, ни укоризны. Уважительное общение “ангелов” с “силами зла” в традиционной литера

<

См. 50; 217.

глава четвёртая

СУББОТА

туре — вещь неслыханная; обычно они — без всяких разговоров — тычут в них, “змиев и драконов”, своими пиками, мечами и прочим холодным оружием. Вторая особенность бросается в глаза: печальное, тёмное и неподвижное лицо говорящего. Отчего такой минор? От специфики Ведомства, от необходимости вестнику Света говорить с Князем Тьмы или от боязни посланца показаться радушнее, чем ему позволено хозяином? На эти вопросы пока нет ответа, надо ещё долго вглядываться, вслушиваться и вдумываться в происходящее. Фиолетовый — цвет смерти (Сатурн) и печали, возможно, указывает на то, что все собравшиеся — разного вида ангелы смерти, а в христианской идеографии их предводителем является архангел Михаил, устойчивым атрибутом его служит радуга-мост между двумя мирами. Поэтому сцена описана как совещание-собрание вестников-ангелов, и такие совещания носят регулярный характер.

Кстати, в одном из вариантов финала Мастер с Маргаритой посылаются в Свет (Рай — сфера бога Солнца Ра) на соединение с Иешуа вослед бросившемуся первым туда Пилату. То есть за души “умерших” (реально — перешедших грань жизни и смерти) никто не “борется”, скандалисты-ангел никого за руку у “хвостатых” не выдирают, кря их почём зря своим “благим матом”. На “многоклеточном” топосе потустороннего мира решается одним Планетарным Логосом, в какую именно ячейку-клетку направить “новоприбывших”. Но речь не идёт о застылой стационарности: просто по ту сторону бытия всё уже решают Высшие Силы (т. е. сумма Ведомств), в отличие от земли, где мы обладаем свободной волей. Между двумя областями (Света и Тьмы) существует свободное сообщение, например, весь оркестр на балу у Сатаны состоит из одних приглашённых, хотя перемещение происходит волей и взаимной договорённостью Глав Ведомств.

Значит, универсальной формой потустороннего существования является вестничество (ангелизм), независимо от ведомственной принадлежности посланца. Все они — рыцари, ибо служат, исполняя универсальные функции от служивого до слуги. Межведомственные отношения основаны на принципах уважения под эгидой взаимной любви Глав Ведомств. Поскольку Бог — благ, а оба Они исполняют Волю Божию, то не только все действия Иешуа, но и все действия Воланда исходят из этой великой направленности. Поэтому после выяснения готовности Мастера Воланд не скрывает радости от перемещения его в высшие сферы (“я рад”, “с удовольствием исполню” и т. д.). Отсюда же и почтительное, без подобострастия обнажение головы рыцарями Коровьевым и Бегемотом.

Общий характер картины был схвачен правильно, зато частности ещё следовало прояснять. Ведь почти сразу за этой сценой начинается завершающий надмирный полёт с окончательным преображением всадников, и Коровьев превращается в фиолетового рыцаря, в деталях перевторяя прилетавшего накануне посланца Света. Тавтологичность и дублетность двух рыцарей замечательна: она манифестирует родственную, не антагонистическую структуру двух Ведомств без сусально выкрашенных ангелв и страхолюдно вымазанных дьяволов. Любопытно, что у фиолетового всадника печальное и тёмное лицо, а у фиолетового рыцаря — печальное глава четвёртая

СУББОТА

и белое; но шпоры, поводья — и там и там золотые (золото — цвет и металл Христа-Солнца), только у всадника вместо поводьев — цепи32.

В следующем варианте оба всадника контаминируют — остаётся только Коровьев-рыцарь, неудачно пошутивший (о чём шутка, не уточняется), но надеющийся на прощание. Главы Ведомств взаимно ходатайствуют друг перед другом: Воланд — за Фиолетового перед Иешуа, Иешуа — за Пилата перед Воландом33. Правда, Иешуа попросил давно — дважды двенадцать тысяч лун ждали, пока в голове людей закончится путаница по поводу личности и проповеди Иешуа. Каково же наказание рыцаря? — Он “осуждён был на то, что при посещениях земли шутит, хотя ему и не так уж хочется этого”. Фиолетовый, как выясняется в конце концов, согрешил перед Люцифером-Воландом, а не перед Иешуа — и всё-таки не поощрён, а наказан Планетарным Логосом. И наоборот, Иешуа сразу простил Пилата, но исполнение было отложено по усмотрению Князя мира сего, стоящего на страже интересов Иисуса.

Вестника в этой редакции нет.

[Затем Булгаков восстанавливает эпизод.

“Через некоторое время послышался шорох как бы летящих крыльев и на террасу высадился неизвестный вестник в тёмном и беззвучно подошёл к Воланду.

Азазелло отступил. Вестник что-то сказал Воланду, на что тот ответил, улыбнувшись:

— Передай, что я с удовольствием исполню.

Вестник после этого исчез, а Воланд подозвал к себе Азазелло и приказал ему:

— Лети к ним и всё устрой”.

Здесь уже речь идёт об ангеле, хотя и названном по-русски “вестником”. Наличие внятной ангеличности в облике посланца Света заставляет реалиста-Булгакова, сообразуясь с логикой, отменить коня, вместо него введя “шорох крыльев” (как бы), и хотя невозможно вообразить, что ангел “шпарит” на Пегасе, но он высаживается, т. е. если не слезает с колесницы, то уж точно спрыгивает с коня. Действительно, чудн: если он крылат, то зачем ему конь? Булгаков не мог не знать, что его духовный патрон — архангел Михаил — часто изображается скачущем на коне (это отражено на иконах), коне крылатом, но не Пегасе (к тому времени, когда возникает эта иконография, христиане, вероятно, уже забыли, кто такой Пегас).

Крылатый архистратиг на крылатом же коне — некое четырёхкрылое кентаврообразное, как всякий всадник, существо. Крылья ангела — вертикаль, крылья коня — горизонталь, их сумма предусматривает бльшие возможности, чем наличие лишь одной из пар. Мир земных реалий мало что может подсказать в области мифа, но и полному произволу тоже случиться не даёт.

Кстати, Азазелло летит без всяких крыльев. Крылья ангела носят скорее репрезентативный характер “отличительного признака”, а не биофункциональной «Золотая цепь», как и «Маргарит», — древний философско-афористический сборник.

В свою очередь, Пилат — за Иешуа перед Каиафой, но безрезультатно.

глава четвёртая

СУББОТА

детали. Да и шум крыльев играет, по-видимому, предупреждающе-ритуальную роль: исчезает вестник мгновенно и бесшумно.

Замечу по ходу дела: стать невидимой трансцендентная сущность может только для людей, но не для себе подобных, что сильно меняет положение вещей. В отношениях представителей Ведомств больше тактичной вежливости, чем реального незнания. Тем более во взаимодействии их с людьми.

Возможно, речь в этом случае идёт о компактности, скорости и фокусировке.

Это — как в отношении людей к иерархически ниже положенным сущностям:

“всеведение” человека ограничено, хотя и прогрессирует.

В последнем варианте Романа департамент Света представляет Левий Матвей, уже бескрылый, появляющийся и исчезающий, как остальные. Булгаков расширяет “население” этого Ведомства, давая понять, что Иешуа там не одинок. Пилат предусматривал общение с Левием, и несмотря на то, что свирепый фанатик отверг его предложение, в сфере надземного оно перестаёт быть невозможным.

Вхождение Пилата в Свет знаменует обнаружение рядом с Иешуа большой команды Его друзей, учеников и помощников, на неё даже в Булгаковском прикровенном тексте сделан прозрачный намёк. Это “поклонники” Иешуа, о которых Пилат говорит Матвею, — «мужи благоговейные» Деяний; сведения о них, проигнорированные христианской историографией, остались в тайных анналах секретных обществ. Это Иосиф Аримафейский, Никодим, Авгарь, волхвы Каспар, Бальтазар и Мельхиор — и ещё... и ещё… Те, кто с самого начала, с первого взгляда (“Боги, какая улыбка”) приняли, поняли и полюбили бродячего проповедника из Гамалы.

Даже “дура” Клавдия Прокула34 (святая коптской, греческой и эфиопской церквей) реагирует на Него безошибочно и мгновенно. Это не жалкие, малодушные “ученики”, бросившие Учителя и трусливо разбежавшиеся “по щелям”. От каждой из компаний Булгаков взял по одному носителю типологических признаков, столкнув эти типажи качественно, а не количественно. Собачья преданность фанатиков противопоставлена сознательному интеллектуальному выбору. Вердикт Воланда — “раб” ставит точку в самоочевидной картине. Ведь он произнесён тем, перед кем ходатайствует Иешуа; значит, “дух зла”, “старый софист”, “не хочу, чтобы ты здравствовал” и прочие дерзости не более чем гнусные злобствования хронического слепца35. Воистину, раб невежества и глупости, как справедливо заметил Князь мира. Так что царство Света наполнено радостным многоголосием любящих Христа под зубовный скрежет исходящего желваками ревности и ненависти к конкурентам одного мрачного цепного пса, которого не выгонишь по причине привязанности к хозяину. — Каждому своё.

28. Каковы личностные характеристики и авторские полномочия Мастера?

<

–  –  –

Ср. “Оскорбления являются наградой за мою работу, – ответил раздражённо Азазелло, – слепцы! Но прозревайте скорее!” (6; 278).

глава четвёртая

СУББОТА

Дело в том, что лирический герой МиМ является остаточной фигурой произведения. Главный автор не хотел поначалу создавать свой дубликатный отголосок в самом тексте и слепил Поэта из “отходов производства” основных персонажей.

Повторять ситуацию «Венедиктова…», только заменив чаяновского Булгакова булгаковским “Чаяновым” (?!), было бы уже пародией и анекдотом. И уйти от этой ситуации оказалось не так просто. Даже ещё не названный, герой уже получался узнанным — пусть как Нечаян(н)ов; любая фамилия как опознавательный знак стала ненужной. Персональные характеристики, “антропологическая” определённость, индивидуализирующая ясность сделались по отношению к нему мешающеневозможными. Наоборот, размытость и смазанность черт, дребезжаще-двоящийся контур, “выскальзывание” из любого определения в туманную неопределённость с ретировкой в принципиальную неопределимость — таковы основные характеристики бесхарактерности лирического героя.

Именно поэтому его переход по ту сторону бытия осуществляется так легко и безболезненно. Нет имени? — Имя уже там. Нет любимого занятия? — Оно уже там, и даже перья очинены. Сгорели рукописи? — Все там, набитые на “дискеты” планетарной памяти; сделать принтинг можно в любое мгновение. Нет радости, счастья? И это в прнципе там, а не здесь, в юдоли и поднадзорности. Можно ли возвратиться в подвал, который занимал до того некто Богохульский36? Только вот Маргарита...

“...Неожиданно вмешалась Маргарита.

— Поезжай, — сказала она — а я... — она подумала и сказала твёрдо: — А я останусь караулить твой подвал, если он, конечно, не сгорит. Я, — голос её дрогнул, — буду читать про то, как над Ершалаимом бушевала гроза и как лежал на балконе прокуратор Понтийский Пилат. Поезжай, поезжай! — твердила она грозно, но глаза её выражали страдание.

Тут только поэт всмотрелся в её лицо, и горькая нежность подступила к его горлу, как ком, слёзы выступили на глазах.

— С ней, — глухо сказал он, — с ней. А иначе не поеду.

Самоуверенный Азазелло смутился, отчего ещё больше начал косить. Но внезапно изменился, поднял бровь и руки растопырил...

— В чём дело! — засипел он, — какой может быть вопрос? И чудесно. Именно с ней. Само собой.

Маргарита поднялась, села на колени к поэту и крепко обняла его за шею.

— Смотреть приятно, — сказал Азазелло...” (7; 180-181).

Вспомогательная, сервантная роль Маргариты обнажена в полной мере. Ведь по ходу дела казалось, что эта ведьмученица, якшаясь с парнокопытными шабашниками, является гвоздём повествования. А кончается дело “мадонновидной” живой скульптурой только со знаками перемены пола. Никакой сакральной идиосинкразии со стороны “демона пустыни” она не вызывает. Наоборот, широко раскину

<

См. 7; 175-176.

глава четвёртая

СУББОТА

тые в жесте Христа руки в ответ на посланный Иешуа запрос и полученное благоприятное решение, заставившее непроизвольным телодвижением обнаружить Его авторство.

Основная драматургия Романа строится на противопоставлении традиционных суеверных представлений о демонизме как чём-то, диаметрально противоположном (!) Христу, его реальному соподчинённому, конструктивно-положительному естеству и началу. [Из всей формулы Гёте Булгакову пригодилась лишь вторая её половина: “вечно творит добро”.

В приведённом фрагменте содержится один знаменательный парадокс. Что именно собирается читать Маргарита? — Ничего написанного за Поэтом не числится. Уж не Роман ли Булгакова она имеет в виду с его Ершалаимскими главами?

Тогда фиктивность фигуры Поэта становится особенно очевидной. Имея на руках такую беспокойную и требующую к себе постоянного внимания любовницу, трудно выкроить время на работу. Подобные дамы годятся только для проедания выигрыша. На худой конец — гонорара. Но когда вместо гонорара — один худой конец, их присутствие при сём становится непонятно, противоестественно, фантасмагорично. Они созданы тратить, и ходить в траченном (молью) не могут. От неудовлетворённости они взрываются. Они приходят, чтобы сделаться центром сателлитного вращения вокруг себя мужа, знакомых, прислуги, обслуги, льстецов и альфонсов, превратив их всех в “единовертцев”. Подвал был бесперспективен совсем не по причине Алоизия Могарыча — такие проблемы Воланд мог решать в долгосрочном порядке. Необходимость Маргариты для творческой процедуры производства романа является весьма сомнительной; с другой стороны, отсутствие в Мастере какого бы то ни было эротизма и даже простой реакции на женский пол уже отмечалось.

“Целлулоидный ангел” болтается среди двух гренадёров в юбках, пардон, без юбок, суетливо пытаясь адаптировать себя к их весёлому цинизму, всплывшему из глубины распущенности, беспардонной разухабистости и фамильярной свойскости. Тому виной психическая вулканизация и принятый внутрь “вальпурген”, после чего путь назад, в “тощищу” оказался невозможным. То тихое, рабочее состояние, в каком был написан гениальный роман, оказалось на земле утраченным навсегда. И чтобы его воссоздать, выстроив по законам старых интеллектуальных кондиций, понадобилось переместить линию жизни героев за пределы земного бытия. Вся “пляска” со стороны Воланда и компании была вокруг Мастера и романа.

Услуги Маргариты по хозяйствованию на Балу недорого стоили. Поэтому на её перемещение по ту сторону бытия понадобилось желание Мастера и “спецразрешение”. С вырванным напрочь эротическим жалом она особой опасности не представляла. Однако и в этом случае совет Воланда после Романа о Иешуа и Пилате писать рман об Алоизии Могарыче пронизан поистине “дьявольской” иронией. Плюс — счастье и комфорт, минус — откровение. Ибо откровение пишется кровью.] Весь Мастер — это часы сладостного уединения в созидании супертекста после выигрыша, посланного ему волей Иешуа и хлопотами Мессира. Именно тогда был глава четвёртая

СУББОТА

посеян Роман, а известные московские события — уже “сбор урожая”. Благородные рыцари возятся с “почтенной публикой”, как с детьми, а поскольку это делается в стилистике карнавала, то хохот (от нем. хох) возвышает, а не унижает. Сотрясение смехом уплотняет и упорядочивает структуру бытия; присутствие такой мощной закваски придало некоторым событиям ускоренно революционный ход, нарушив неспешное эволюционное течение. Разве это не естественно при такого рода происшествиях? — На производство чистки (Берлиоз, Майгель) была получена “санкция” самого Иешуа.

Мастер безлик: он только строительные леса вокруг Лика, только о Нём он печётся, скрывая свой облик в тени, растворяя его в безымянности.

Мастер — аноним ещё и потому, что он — нежен как анемон, и, низводя истину на Землю, он не хочет ни малейшей авторской привязки, неуместной, если текст — откровение. Он ничего не сочинил, — он с’читал и угадал.

Текст зафиксирован и низведён.

“Мавр сделал своё дело — мавр может удалиться”.

The rest is silence.

Удалиться — не получается. И покоя и тишины — тоже.

Продать плоды вдохновения оказывается невозможно. Ещё бы! На торжище мира истина — самый неходовой товар. Напечатать роман просто как прозу, несмотря на все попытки, не удалось. А свора “цепных псов”, как только запахло неотмирным, переполошилась не на шутку и залилась таким остервенелым лаем, что “воинствующий старообрядец” света белого невзвидел и стал раскаиваться, что сотворил всю эту чудовищную, по реакции на неё, “пилатчину”.

Так началось отступничество. Но предусмотрительные Высшие Силы подставили под хлипака подпорку.

“Я шёл по Тверской тогда весною. Люблю, когда город летит мимо. И он мимо меня летел, я же думал о Понтии Пилате и о том, что через несколько дней допишу последние слова...

Но тут я увидел её... Любовь поразила нас как молния, как нож”. (Это был, конечно, нож Азазелло, которым он чуть ранее зарезал Иуду.) Далее сказана любопытная вещь.

“Герой этого рассказа работал как-то лихорадочно над своим романом, и этот роман поглотил и героиню...

Она подталкивала его и гнала, сулила славу и стала называть героя мастером.

Она в лихорадке дожидалась конца, последних слов о прокураторе Иудеи, шептала фразы, которые ей особенно понравились, и говорила, что в этом романе её жизнь.

И этот роман был дописан в августе” (7; 330-333, курсив мой. — ОК).

Как видим, несколько дней растянулись на несколько месяцев, а лихорадка нетерпеливой дамочки была связана с ожиданием славы (ему) и огромных гонораров за публикацию (тратить — ей). И тут произошла осечка. Попытка опубликовать опус кончилась ничем. “И мой роман вернулся туда, откуда вышел. Я помню осыглава четвёртая

СУББОТА

павшиеся красные лепестки розы на титульном листе и полные раздражения глаза моей жены”.

[Великий провидец, Булгаков абсолютно точно описал уже приводившуюся картину “радостного ожидания” славы, денег, почестей и похвал, охватившего Елену Сергеевну в связи с написанием «Батума» и предстоящей поездкой на юг “бригады Булгакова”. Лихорадка перед неизбежной, казалось, возможностью погарцевать и покрасоваться сменяется холодным потом разочарования после очередной обструкции “бригадного генерала”.] А ведь всё было спроектировано в МиМ. На сцене появляется подлинный носитель зла Ариман, а Ариман — это вам не Воланд. Он действует как удавка, накинутая на горло свободы, разума и таланта. И главное — лютая, непримиримая, кровная ненависть к Иисусу Христу, апологетом которого был объявлен автор романа о Пилате. Ненависть, перекрывающая реальные лимиты власти на подобный тематизм, пытается установить свои собственные табу, основанные на давней этнической вендетте.

Даже Воланда “ариман”-Берлиоз “раскалывает” и “уличает” в любви к Иисусу, — “мимо него не проскочишь”37.

Тут-то Мастер и затосковал. “Мне казалось, в особенности когда я зысыпал, что какой-то очень гибкий и холодный спрут своими щупальцами подбирается непосредственно и прямо к моему сердцу.” Тогда-то он и стал призывать “совместительницу”: “Догадайся, что со мною случилась беда. Приди, приди, приди!

Но никто не пришёл”. — Цветы были жёлтые… А это — знак. И остался у Мастера обгорелый (фиговый) лист, как у Пончика-Непобеды.

[Булгаков вынул слабейшее в себе и вставил в Мастера — и подверг ироническому суду немилосердно.

“Я не хотел её пугать, но я обессилел и в малодушии признался ей во всём, рассказал, как обвил меня чёрный спрут, сказал, что я знаю, что случится несчастье, что романа своего я больше видеть не мог, он мучил меня”.

Мастер не успел опубликовать сочинение, а оно у него было единственное.

Булгаков успел напечатать «Белую гвардию» (хоть и фрагментарно), эта история сделалась сюжетом для иронического описания.

“...Я этот роман у вас беру, — сказал строго Рудольфи (сердце моё сделало перебой), — и заплачу вам (тут он назвал чудовищно маленькую сумму, забыл какую) за лист. Завтра он будет перепечатан на машинке.

— В нём четыреста страниц! — воскликнул я хрипло.

— Я разниму его на части, — железным голосом говорил Рудольфи, — и двенадцать машинисток в бюро перепечатают его завтра к вечеру.

Тут я перестал бунтовать и решил подчиниться Рудольфи”.

Да уж, куда — Максудов против Рудольфи, Булгаков против Альтшуллера...

Это прототипический ареал Мастера. Другое дело — Маргарита.

Знаменитое выражение из афористики «Бега».

глава четвёртая

СУББОТА

Против Е. С. Нюренберг аргументы наглости Альтшуллеров-Ариманов оказались слабоваты — нашла коса на камень! — и через 26 лет38 осады с продолжающейся бомбардировкой Кремля письмами вражеская крепость сдалась. Что же было дальше:

“Нежданно-негаданно именно «Москва» заявила твёрдо, что будет печатать роман. Удар молнии! К ней пришёл представитель редакции с договором!

— Печатаем. Имеем основание думать, что это реально. Здесь указаны условия, 300 рублей за лист — наш обычный гонорар. Прошу подписать.

— «Обычный гонорар»? — высокомерно подняв голову, произнесла она. — Михаилу Афанасьевичу? За «Мастера и Маргариту»? — И вдруг — как в полубреду: — 400.

— К сожалению, я не уполномочен сказать, возможно ли это, — ответил представитель редакции. — Для этого понадобится особое разрешение.

Он ушёл, и едва затворилась за ним дверь, как она метнулась за ним. Его уже не было. Он исчез. Господи, как же она так? Да ведь она даром, без всякого гонорара отдала бы этот роман, лишь бы напечатали! В любом журнале! Хоть в «Пожарном вестнике». И она примчалась ко мне.

— Бей меня, — говорила она, швырнув сумку и даже не раздевшись. — Дура, дура! Что я наделала! Знаю только одно, что наплевать на самолюбие и бежать, звонить, умолять, завтра же, только бы не раздумали!..

Но звонить не пришлось — позвонили из редакции и сказали, что на её условия согласны” (9; 123-124).

Альтшуллеры-Каганские не брезговали ни малейшей выгодой — и поэтому всегда были при деньгах. Дедушка Марк Нюренберг, взыграв во внучке, показал, что он тоже “не лыком шит”. Недаром Ермолинский подытоживает с восхищением: “Я поражался, с каким умом и тактом она вела булгаковские дела. Он никогда не смог бы вести их так, как она” (9; 121).

Не смог бы, ей-ей, не смог бы. Тем более — Мастер. В Романном поле характер у него — плавающий; константным остаётся (в последних редакциях) только написанный им опус. Собирая для создания “образцового интеллигента” чёрточки “с миру по нитке”, Булгаков отнюдь не занимается самолюбованием, оставляя за собой лишь главное: написание необыкновенного по художественным достоинствам текста; гностический уровень и высоту откровения он справедливо делит на всех.

В том худощавом, длинноносом, с карими глазами варианте, в каком предстаёт Мастер в «Князе тьмы», он внешне более всего напоминает Павла Флоренского, пиетет перед кем у Булгакова был чрезвычаен.

Комнатушка-пенал, писательство, худоба и близорукость очень близки к реалиям портрета и образа жизни давнишнего

Опять — мистически — возраст Иешуа!

глава четвёртая

СУББОТА

знакомого Булгакова Сигизмунда Кржижановского, философствующего гофманианца, фантастического реалиста в стиле ранней Булгаковской прозы.

Шапочка мастера, очки, высочайший интеллектуальный уровень, профессия историка ассоциируются с Алексеем Лосевым, имеющим в Романе ещё один опознавательный знак. Сначала — шапочка: “Я — мастер, — ответил тот и, вынув из кармана чёрную шёлковую шапочку, надел её на голову, отчего его нос стал ещё острей, а глаза близорукими”. Имеется и непосредственный след: (происходит извлечение Мастера) “Ватная мужская стёганная кацавейка была на нём. Солдатские штаны, грубые высокие сапоги”. Известно, что Лосев был выслан на Беломорканал и отработал там три года; после чего вернулся в Москву, оставаясь на воле “на птичьих правах”. Продолжим цитату: “Весь в грязи, руки изранены, лицо заросло щетиной. Человек, щурясь от яркого света люстр, вздрагивал, озирался, глаза его светились тревожно и страдальчески.

Маргарита, узнав хорошо знакомый рыжеватый вихор и зеленоватые эти глаза, приподнялась и с воплем повисла на шее у приехавшего” (7; 297, 157). Цвет глаз и вихор, судя по всему, автопортретны.

Аресту обычно предшествует донос. На Мастера стукнул наверх застройщик Богохульский (Понковский, Алоизий Могарыч). Булгаков скрадывает подробности этого трагического происшествия: “...Рассказывал больной что-то, что очень взволновало его. Судороги то и дело проходили по его лицу, в них была то ярость, то ужас, то возникало что-то просто болезненное, а в глазах плавал и метался страх”. После того как его выпустили из лубянских “чистилищ”, “холодный спрут” уже не покидал его. “Я стоял в том же самом пальто, но с оторванными пуговицами, и жался от холода, вернее, не столько от холода, сколько от страху, который стал теперь моим вечным спутником.... Идти мне было некуда, и проще всего было бы броситься под трамвай, покончив всю эту гнусную историю, благо их,...сколько угодно проходило по улице, в которую выходил мой переулок. Я видел издали эти наполненные светом ящики и слышал их омерзительный скрежет на морозе. Но... вся штука и заключалась в том, что страх пронизывал меня до последней клеточки тела. Я боялся приближаться к трамваю...

— Но вы же могли дать знать ей, — растерянно сказал Иван...

—...Вы, очевидно, не понимаете меня? Или, вернее, я утратил бывшую у меня некогда способность описывать что-нибудь. Мне, впрочем, не жаль этой способности, она мне больше не нужна. Перед моей женой предстал бы человек, заросший грязной бородой, в дырявых валенках, в разорванном пальто, с мутными глазами, вздрагивающий и отшатывающийся от людей. Душевно больной. Вы шутите, мой друг! Нет, — оскалившись, воскликнул больной, — на это я не способен. Я был несчастный, трясущийся от душевного недуга и физического холода человек, но сделать её несчастной... нет! На это я не способен!.....

...Свежеет, ночь валится через полночь... Пора... До свидания!

— Скажите мне, что было дальше, дальше, — попросил Иван, — про ГаНоцри...

глава четвёртая

СУББОТА

— Нет, — опять оскалившись, отозвался гость уже у решётки, — никогда. Он, ваш знакомый на Патриарших, сделал бы это лучше меня. Я ненавижу свой роман!” (7; 340-342, курсив мой. — ОК).

В генетической привязке текста Истории о Христе было три этапа. Первый предусматривал устный рассказ Воланда (Евангелие Сатаны) и фиксацию его только в супертексте Романа. Второй представлял монолог Воланда в виднии Ивану в дурдоме. В третьем повествование перераспределено между Воландом (в начале Романа) и историком (Мастером) во время ночного свидания в клинике Стравинского. Только в четвёртом, и окончательном, цитируется глава «Погребение», при финальной редактуре разделённая на две (отмщение Иуде было выделено в отдельный эпизод). И роман Мастера из предмета косвенного о нём упоминания превращается в словно показавшийся над поверхностью повествовательного океана айсберг, большая часть которого (текстово, а не сюжетно) так и остаётся за пределами Романного поля. Несколько глав Булгаков по разным причинам уничтожил («Несение креста», «Заседание в Синедрионе»), убрал нескольких показавшихся ему лишними в концептуальном рассказе персонажей (Клавдия Прокула, Иоанн, Вероника), создал “эффект пронизывания”, сохранив пропорциональную раритетность Евангельских глав в теле Романа. И хотя начальные портретные характеристики Мастера позволяли — в комфорте обстоятельств — облагородить его чертами старших братьев, учителей, любимцев, однако он, вернее, уже одна засаленная шёлковая шапочка от него, перенесший за своё создание испытание лубянской мясорубкой, спасовавший и отказавшийся от творения, проклявший и возненавидевший его, не годился даже стоять рядом с этими корифеями. Одна самоуничижительная автопортретность со смазанными психозом паники чертами осталась от сибаритствующего интеллектуала, отделившего себя от государства и пописывающего в режиме чистого любительства. Разве советская власть давала повод сомневаться в том, что талантливость не является единственным пропуском “в печать и свет”? Откуда такой наив и “куриная слепота”? Неужели, прижимая к пупу “сочинение на свободную тему”, можно было всерьёз рассчитывать без проблем его продать? Как совместить писание текста о распинаемой Истине с аутистским ожиданием мзды за свои художества от потомков вбивавших гвозди? Высота мысли и духа, проявленные в структуре написанного текста, и карикатурный по контрасту холодноухий дебилизм не просто не совместимы, но прямо-таки магнитно отскакивают друг от друга. И чтобы эта “тварь дрожащая” была автором Евангелия...

“— Верите ли, мессир... — начал задушевным голосом Бегемот.

— Нет, не верю, — коротко ответил Воланд” (6; 281).

Известно, идеализм «русских мальчиков» был беспримерен, многое они писали “в стол” и претерпевали по доносам в застенках, и я не припомню ни одного случая, чтобы человек так пошло сломался всего через пару месяцев лубянских мытарств. По качеству сотворённого Мастер стоит выше любого из своих реальных прототипов — по мужеству “отвечать за свои слова” не годится им даже в глава четвёртая

СУББОТА

подмётки. Лубянка за столь короткий срок добилась от него главного: уничтожила “холодным способом” навсегда автора криминального текста.

В этом качестве Мастер — это персонификация булгаковской слабины: был момент, когда он дошёл почти до такого состояния. Уж не “накаркал” ли? Запись Елены Сергеевны от 1 октября 1939 года: “Не верит ни во что. О револьвере. Слова: отказываюсь от романа, отказываюсь от всего, отказываюсь от зрения, только чтобы не болела так голова” (16; 525). Это было “узкое место” среди чудовищных физических страданий, в атмосфере чего Мастер просто не представим. Хлипкость, хрупкость, ранимость, являющиеся его тектоническими качествами, предопределяли лёгкость отступничества. Перефразируя Леонардо, можно сказать в этом случае: Кто не ценит дара, тот его недостоин. Более всего поражает в “герое” МиМ, что только после отступничества ему становится комфортно и хорошо.

Болтать по ночам со случайным соседом-охламоном, конечно, проще, чем мужествовать во враждебных обстоятельствах (пример — поведение Булгакова в 1921—25 годах); “отпустить вожжю” и стать социальным иждивенцем — дело нехитрое, но любоваться-то тут чем? Если б суперавтор не зафиксировал сюжет, то мотыльковые трепыхания обитателя сто восемнадцатой палаты были бы вообще никому не известны и вся история перешла бы в маниловско-обломовскую плоскость. Возможно, Булгакову как кукловоду приятно было управлять и управляться с таким податливым, нежным и “зависимым” материалом; в этом случае он чувствовал себя уже не пациентом профессора, а самим доктором Стравинским, делающим со своим Петрушкой всё что угодно.

Авторская миграция Булгакова из образа в образ замечательна; автопортретный след можно отыскать почти во всех основных персонажах Романа. Однако “колода данных” им тщательно перемешана, и одного цельного прототипа ни у кого из действующих лиц МиМ нет. Даже у Маргариты, которую Елена Сергеевна постепенно постаралась прибрать к рукам. “«Ты думаешь, что ты ведьма?» — дразнил я её. «Не ведьма, а колдунья и Маргарита», — строго говорила она” (9;

121).

Булгаков, оторвав шикарную дамочку от респектабельного мужа, взвалил на себя такие тяготы по её содержанию, что комплекс финансовой несостоятельности, из-за которого он хватался за любой заработок, всё дальше уходя от призвания и харизмы, преследовал его как каждодневный кошмар. Ермолинский, чьи воспоминания только что процитированы, замечает: “Лена испугалась жизни — любую катастрофу перенесла бы, но не нищету” (9; 115, курсив мой. — ОК). Увидев магическую цифру “сто тысяч” в виде размера объявленной первой премии, Булгаков схватился за написание “Краткого курса” истории СССР. Амиго Сергей выводит, ужасаясь: “...Но ведь вахтанговцы выплачивают «малыми порциями»?.. И я застаю его танцующим в лиловом халате. Пишется либретто для балета. Приехал из Ленинграда художник Николай Радлов и сказал ему: «А ведь ты конченый писатель, ты бывший писатель»” (9; 89). Плохо скрываемое, а иногда и прорывающееся раздражение второй и третьей жён (однотипных женщин и подруг) Булгаков зафикглава четвёртая

СУББОТА

сировал в выразительной реплике Марии Павловны из «Блаженства»: “Запишитесь в партию, халтурщик!”. Да он и сам в отчаянии махнул рукой: “По сути я — актёр, а не писатель”39. Мало того: “...Я стал беспокоен, пуглив, жду всё время каких-то бед, стал суеверен” (16; 253). Записи в дневнике Елены Сергеевны: “У М.А. плохо с нервами. Боязнь пространства, одиночества” (4; 74). “...Постоянный возврат к одной и той же теме — к загубленной жизни М.А.

М.А. обвиняет во всём самого себя. А мне тяжело слушать это. Ведь я знаю точно, что его погубили. Погубили писатели, критики, журналисты. Из зависти. А кроме того, потому, что он держится далеко от них, не любит этого круга, не любит богемы, амикошонства” (4; 203). Вересаев как врач ставит диагноз: “Получил Ваше письмо — и не из слов Ваших, а из самого письма почувствовал, как Вы тяжело больны и как у Вас всё смято на душе. И для меня совершенно несомненно, что одна из причин Вашей тяжёлой душевной угнетённости — в этом воздержании от писания” (22; 468).

Сам Булгаков подытоживает: “Вообще мне ничего решительно не хочется”.

“Всё мне осточертело!..” Казалось бы, вот он, малахольно-меланхолический Мастер; безвольный интеллигент и патронирующий его сгусток воли — Воланд.

Не тут-то было! “Это человек несгибаемый. Я не встречала по силе характера никого, равного Булгакову. Его нельзя было согнуть, у него была какая-то такая стальная пружина внутри, что никакая сила не могла его согнуть, пригнуть, никогда. Он всегда пытался найти выход” (8; 385). Это воспоминания Елены Сергеевны, а ей, как говорится, было виднее других. В 1922 году эту же мысль выразил и Борис Земский: “Миша меня поражает своей энергией, работоспособностью, предприимчивостью и бодростью духа... Можно с уверенностью сказать, что он поймает свою судьбу, — она от него не уйдёт...” (2; 81). Особенно выразителен контраст к высказанному накануне в «Записках на манжетах»: “На обточенных солёной водой голышах лежу как мёртвый. От голода ослабел совсем... Запас сил имеет предел. Их больше нет. Я голоден, я сломлен! В мозгу у меня нет крови. Я слаб и боязлив” (16; 569-570).

Мастер обделён главной булгаковской чертой: возможностью фениксова преображения, т. е. христоподобия. И быть транслятором благой вести, попросту евангелистом, он не может. Как историк он мог “угадать” (хотя эта процедура к истории как науке не имеет никакого отношения) правильную последовательность событий, восстановить подлинные места действия... Но услышать неискажённо слова Христа — для этого одной интуиции историка мало. Надо перейти в совершенно иное состояние, в план сопричастности, а это уже ученическая, т. е. относящаяся к миру духовной культуры, — а не университетская категория.

Понятно, что Булгаков был сориентирован на личность Эрнеста Ренана и его «Жизнь Иисуса». Великий учёный, чьей основной профессией была история, про

<

Из письма П. С. Попову от 13 апреля 1933 года (16; 292).

глава четвёртая

СУББОТА

явил себя и как блестящий культуролог, религиовед, философ, эстетик и писатель.

Многотомные «История израильского народа» и «История христианства» (один из её томов — «Жизнь Иисуса») сочетаются в его творчестве с «Философскими диалогами» и «Философскими драмами», написанными в свободно-полётной форме “драмы идей”, далёкой от конкретных исторических событий. В результате такого “разброса” историки извергли Ренана из своего цеха как слишком фривольнонеакадемичного, а писатели не приняли в свою компанию за угнетающе (всех остальных) огромный запас знаний для занятия, где традиционно “интуиция заменяет информацию”. Сигизмунд Кржижановский вызывал подобную “реакцию в редакциях”, куда приносил свои рукописи: “Да поймите же вы! Ваша культура для нас оскорбительна!40 ” — выговаривал ему один из редакторов.

В 1932 году Булгаков пробует себя в жанре “исторического жизнеописания”, создавая биографию Мольера для серии ЖЗЛ. Получилось произведение слишком оригинальное для самобучевской направленности издания. В подаче материала он стремился не наскучить читателю — и перестарался. Он забыл, что ликбез должен быть безлик, а может, просто не захотел с этим мириться. “Ну-с, у меня начались мольеровские дни. Открылись они рецензией Т. В ней... содержится множество приятных вещей. Рассказчик мой, который ведёт биографию, назван развязным молодым человеком, который верит в колдовство и чертовщину, обладает оккультными способностями, любит альковные истории, пользуется сомнительными источниками...” Ответ самому рецензенту многое проясняет в позиции Булгакова: “А. Н. Тихонову // Уважаемый Александр Николаевич! // Н. А. Экке вручила мне Ваш разбор моей книги МОЛЬЕР. Я его прочёл и обдумал. Дело обстоит плохо. Суть не в деталях Вашей рецензии, которые поразили меня как по содержанию, так и по форме (цитируются вышеприведённые обвинения. — ОК), — дело в том, что вопрос идёт о полном уничтожении той книги, которую я сочинил, и о написании взамен её новой, в которой речь должна идти совершенно не о том, о чём я пишу в своей книге.

Для того, чтобы вместо «развязного молодого человека» поставить в качестве рассказчика «серьёзного советского историка», как предлагаете Вы, мне самому надо было бы быть историком. Но ведь я не историк, а драматург, изучающий в данное время Мольера. Но уж, находясь в этой позиции, я утверждаю, что я отчётливо вижу с в о е г о Мольера. М о й Мольер и есть единственно верный (с моей точки зрения) Мольер, и форму донесения э т о г о Мольера до зрителя я выбрал тоже не зря, а совершенно обдуманно.

Вы сами понимаете, что написав свою книгу налицо, я уж никак не могу переписать её наизнанку. Помилуйте!

Итак, я, к сожалению, не могу переделывать книгу и отказываюсь переделывать” (16; 289).

<

Кржижановский С. Воспоминания о будущем. М., 1989; 9.

глава четвёртая

СУББОТА

“Нет, не помилую!” — сказал бы Иван и был бы по-своему прав.

В первых вариантах Древних глав рассказ ведёт иностранный специалист и изъясняется, согласно обстоятельствам, в тоне занимательной (но и поучительной “между строк”) болтовни, в связи с чем в тексте много комически-весёлых выражений: “симпатичный”, “нервный”, “записная книжка” в лексике Иешуа; “чёрт возьми”, “дура”, “ротмистр”, “дама”, “дерётся”, “сволочь”, “сыщик” в лексике Пилата и т. д. Булгаков юморит — аккуратно, остроумно, деликатно, — он боится впасть в “нестерпимо” патетический тон и осаживает себя в доходчивый, душевный и весёлый “бавардаж”, подразумевая, что именно тк должно выглядеть «Евангелие от Воланда», поскольку это же не обычное евангелие...

Хорошо (для нас, учеников), что был простор в 12 лет для эволюционной самокорректировки: от редакции к редакции Булгаков всё меньше принимал в расчёт интересы читателя и всё больше — Истины. Будь у него ещё несколько лет жизни, работа велась бы только в этом направлении. Правда, он создал своему супертексту настолько мощную смеховую раму, что “голографический” портрет Истины выглядит в ней невероятно объёмно. А смех хоть и оживляет, но не верифицирует.41 Кстати, эволюция романа о Пилате к Мастеру не имеет никакого отношения.

У него нет “творческого пространства текстов” — ни до, ни после своего романа он ничего не писал (переводы, упоминаемые как часть его занятий, судя по всему, касаются специальных статей “по профессии”). Это значит, что не писал он и вариантов романа о Пилате, не воспринимал его героев в динамике и становлении, а сам текст — в лексическом и сюжетном развитии. Возник он “методом” любительского кропания рмана, заведомого “шедевра” в каждой запятой. Булгаков создавал свой супертекст совершенно по-другому. Оттачивание, сепарация, повышение гностической планки, компактизация, насыщение обертонами, закладывание замаскированных тайников, увеличение символизма и параметра глубины — автор МиМ занимался беспрерывно этой кропотливой, созидательной работой и делал её абсолютно профессионально, предоставляя возможность гениально импровизировать своим литературным персонажам.

В этом смысле причастность Мастера к Древним главам подобна причастности Ивана Карамазова к «Легенде о Великом инквизиторе». Это не более чем беллетристическая условность, драматургическое распределение ролей в мистериальном действе постановщиком-демиургом, в котором он есть абсолютно всё, альфа и омега структуры. При этом он не главный (как любил говорить Булгаков — Первый), не диктатор, не фокус. В качестве Хозяина положения выступает ещё более высокая Инстанция.

“— Так вот, мне было велено...

— Разве вам можно велеть?

— О, да” (7; 196).

И это говорит тот, кто всесилен!

Отчего «12 стульев» и «Золотой телёнок» — не более чем весёленький ярмарочный лубок.

И вот почему Ильф грозился — за вычетом Древних глав — мгновенно опубликовать Роман.

глава четвёртая

СУББОТА

Сам Булгаков робко, незаметно идёт рядом с Иешуа по лунному лучу, ловя каждое слово, каждый вздох, каждый взгляд. Мастеру к этому Святая Святых допуска нет:

“Исчезнет из памяти дом на Садовой, страшный Босой, но и исчезнет мысль о ГаНоцри и о прощённом игемоне. Это дело не твоего ума. Ты никогда не поднимешься выше, Ешуа не увидишь. Ты не покинешь свой приют” (7; 328, курсив мой. — ОК).

Это абсолютно по-достоевски. Это напоминает провал гордого Ивана во время разговора с чёртом и полный позор и невладение собой в момент суда. Дело в том, что во все моменты им самодержавно владеет Достоевский.

Так же и у Булгакова в МиМ: герой находится под его абсолютным демиургическим патронажем. Самоопределение “мастер” оформлено полным набором посвятительных процедур; отречение от романа подстраховано Булгаковским супертекстом, куда включены две его главы “впрямую” и две — в трансляционной передаче, и не идёт в зачёт по прямой: Воланд о нём, отречении-отступничестве, даже не упоминает. Высшие Силы не ловят человека на минутной слабости. Просто минутная слабость Мастера длится, как полночь в бале Сатаны. Он бы и рад скомандовать, как анти-Фауст: “Мгновение, сгинь, ты ужасно”, — да совесть и рационализм не дают. Он полностью взят на поруки ближних (таковой является одна Маргарита) и очень дальних (Воланда и С°, до их появления эту функцию исполняет Стравинский с ассистентами). Как и Пилат с его роковой минутной слабостью взят на поруки Иешуа.

Персонажи Древних глав в их историческом времени и в надмирном существовании объективированы Булгаковым с полной ясностью, и всё-таки в последнем варианте текста появляется странная нота иронии (“выдуманный вами герой” — речь идёт о Пилате), чётко лимитирующая “одноразовое” достижение Мастера перед лицом бесконечных демиургических возможностей самого Булгакова. До последнего момента, посылая Мастера и Маргариту вослед Пилату на соединение с Иешуа, Булгаков уравнивал себя с автором романа о Пилате и тем самым невольно себя с ним идентифицировал. И лишь в преддверии смертного часа он отмежевался от своего “двойника с ограниченной ответственностью”. Мастер не мог создать гениального финала Эпилога, ибо он не только не присутствовал при событиях, там описанных, но главное — он не заслужил их великого света. Возможно, именно в этом сверхсмысл маленькой буквы в слове мастер поверх простой раритетности подобной самоидентификации. Гроссмейстер Воланд, кому невольно уподобляется Булгаков, озвучивая его, остаётся вне пределов досягаемости “бывшего сотрудника одного из московских музеев.”]

29. Что это за таинственная акция “самосожжения” и загадочная троица произведений, ему подвергшаяся?

После шмона 1926 года, когда кремлёвским бонзам стало известно, что автор дневника «Под пятой» “грозил кулаком в адрес Кремля”42 (подобно бедному Евге

<

См. воспоминания В. М. Молотова в 57; 368. Имеется в виду следующее место из дневниstrong>

ка: “Проходя мимо Кремля, поравнявшись с угловой башней, я глянул вверх, приостановился, стал смотреть на Кремль и... подумал «доколе, Господи!»...” (16; 82).

глава четвёртая

СУББОТА

нию из «Медного всадника»), тучи над строптивым литератором сгустились не на шутку. “Противоестественное” настойчивое желание получить назад изъятые у него рукописи даже озадачило комдержиморд, не привыкших к подобной независимости. Однако 1930 год (сумма цифр 13-го аркана Смерть) для многих оказался узловым, а для особо гордых — так просто «гордиевым». Исследователь, сопоставляя творческие биографии Евгения Замятина, Михаила Булгакова и Сигизмунда Кржижановского, чей гностический уровень был чрезвычайно высок, справедливо пишет: “Трагизм их судеб обусловлен эпохой куда более терпимой к прорицаниям, пусть самым мрачным, нежели к знанию”43.

Буквально накануне были задуманы и воплощены: «Роман о дьяволе» с пролегоменами к нему — комедией «Блаженство» и автопортретный отдел МиМ — «Театральный роман». Именно о них, как об уничтоженных произведениях, упомянуто в письме Правительству. Этот огромный триптих наполнен одной генеральной идеей — изменить линейному пространству-времени в пользу циклического с попыткой выйти в мифологическое. В «Блаженстве» это осуществляется при помощи машины времени Евгения Рейна44, вызывая ужас законопослушного Бунши: “Я обращаюсь к вам с мольбой, Евгений Николаевич. Вы насчёт своей машины заявите в милицию. Её зарегистрировать надо, а то в четырнадцатой квартире уже говорили, что вы такой аппарат строите, чтобы на нём из-под советской власти улететь” (26; 430, курсив мой. — ОК). 14-ый аркан — Время (Темперанс), в проблему времени упираются все мысли изобретателя, а вместе с ним и автора пьесы.

“Рейн. Просто-напросто я делаю опыты над изучением времени. Да, впрочем, как я вам объясню, что время есть фикция, что не существует прошедшего и будущего... Как я вам объясню идею о пространстве, которое, например, может иметь пять измерений?..” Появляется любимое Булгаковское пятое измерение, а вместе с ним — сфера божественного, внутри которого актуально существует лишь настоящее, что может обозначать либо состояние мира до начала человеческой истории, либо после её конца. Как перехаживать, менять местами ходы, выискивать лучшие варианты в шахматах возможно только после окончания партии, во время её разбора, так и менять людей местами на “площадке” человеческой истории можно лишь в этой истории конце. Бал Сатаны даёт понять, что по ту сторону бытия представители разных эпох не только встречаются, но и сосуществуют как единое суперсемейство, различающееся по группам и персонально только за счёт одежды, причёсок, макияжа, бижутерии и аксессуаров: шпаг, мечей, футляров музыкальных инструментов и т. д. Маркировка, произведённая искусством по сю сторону бытия, остатся актуальной как сумма опознавательных знаков и по ту его сторону. Не условная аллегоричность наглядных пособий, а безусловный символизм языка мифолоКржижановский С. Возвращение Мюнхгаузена. Л., 1990; 12.

Имя и фамилия главного героя «Блаженства» — ещё одна фиксация обожаемого Николая Николаевича Ев. Рейн-ова, который-таки “улетел из-под советской власти”.

глава четвёртая

СУББОТА

гии даёт возможность закрепить за многообразием смыслов и значений их мгновенную визуальную различимость. В виде редких мутантных патологий встречаются люди с рогами, хвостами и хоботами, но какое отношение это имеет к условному изображению чёрта? Биологические монстры отличаются от сказочных чудовищ в той же степени, в какой побитие фигуры на шахматной доске отличается от мучений и смерти солдат на поле боя. Красота гамбита не имеет ничего общего с расквашенной физиономией человека, когда ему только что подставили подножку.

Мифологическое пространство-время, смоделированное по сю сторону бытия на шахматной доске, сценической площадке или в воображении литератора, даёт возможность наблюдать за “жизнью идей”, прояснить для себя “логику мифа”, исследовать “приключения истины”45 — то, что в аспекте вечности только и занимает людей.

[Булгаков использует свой излюбленный приём — сонное видение, летучую подвижность грёзы, раскованное своеволие прострации, творческого забытья, изобретательской отключки. В подзаголовке пьесы появляются словосочетания:

“Грёзы Рейна”, “Рейн грезит”, пока не устанавливается окончательное: “Сон инженера Рейна в четырёх действиях”. МАБ продолжает свободное парение в суггестии, во всяком случае, конвенционно оговаривает это. Голубков, едва коснувшись стопой твёрдой почвы яви, вновь уходит в заоблачные выси умозрения (в эзотерике подобного рода “улёты” носят название “астральных путешествий”). Недаром Радаманов, “Народный Комиссар Изобретений”, приветствует Рейна следующей тирадой: “Я плоховато знаю историю. Да это и неважно. Иван ли, Сидор, Грозный ли... Голубь мой, мы не хотим сюрпризов... Вы улетите... Кто знает, кто прилетит к нам?” (58; 374, курсив мой. — ОК). Короче говоря, сдавайте машину!

Внимание и любовь к машинам привил Голубкову Хлудов: “Чего вы стонете теперь? Молчать! Зачем вы подвернулись мне под ноги? Зачем дьявол вас принёс?

А теперь, когда машина сломалась, вы явились требовать с меня того, что я вам дать не могу!” (49; 493-494, курсив мой. — ОК).

Феномен машины занимал в то время многие умы. М. Пришвин в дневниковой записи 1934 года: “Но приходит машина... Только очень немногие люди, сомнительного происхождения интеллигенты да осколок староверов приняли машину как зло, но огромное большинство русского народа почти безропотно стало ей подчиняться. Мне лично захотелось перехитрить всё, подчиниться машине, а потом, всё поняв в ней, выехать на ней, как у Гоголя кузнец Вакула на чёрта вскочил и достал черевички для своей невесты. С одним моим приятелем, развитым старовером, я долго спорил об этом, ссылаясь на кузнеца Вакулу, говорил, что ведь незаметно и прошло: Вакула достал черевички и даже прощения у Бога не просил, что достал их при помощи чёрта” (14; 291).

Талантливый писатель и философ, общавшийся почти на равных с русской интеллектуальной элитой, ничего не смог высказать толкового, кроме шкодливого

См. 55; 66.

глава четвёртая

СУББОТА

конформизма, извинительного для “дер’венского” сознания Вакулы, но неизвинительного для столичного писателя — пусть и из агрономов. Блудливые мудрствования “хозяйчика себе на уме”, не отказывающего себе в удовольствии пользоваться приёмом deus ex machina46, с наглостью жрецов не допускает Его там присутствия. С пушкинской лёгкой руки повелось держать чёрта за дурака, которого легко провести любому земному придурку при помощи несложных софизмов и трюков. Но брат Сверчок прекрасно различал фольклорных “чертей болотных” — и демона (стихотворение «Демон»), хотя бес «Сцены из Фауста» и занимает (ориентируясь на Гётевского Мефистофеля) промежуточное этим полюсам коровьевское положение.

Нет уж, если “Бог из машины”, то это значит, что Он в ней есть, и тогда машина есть подлинная органопроекция, говоря словами глубоко чтимого и Пришвиным, и Булгаковым Павла Флоренского. И если машинистом является не пролетарий Платонова, а интеллектуал Булгакова, то машина становится гностическим архиконцептом, содержащим в себе три главных, матрних буквы ивритского алфавита: мем (13-ый аркан — Смерть и Преображение, Мать), алеф (1-ый аркан — Маг) и шин47 (21-ый аркан — Дурак, Сумасшедший, Шут). Тогда поразительное русское производное от ивритского Мара-Мариам-Мария — Маша, ставшее национальным именем, имеет те же самые “клавиши смыслов” и вообще составляет постоянное определение к вышеупомянутому слову: Мшина машна. С обратным отсылом в сторону Богоматери получаем идеограмму: “Богоматерь как вся Земля” или “Биосферная Машина, порождающая из себя Божество”.

На таком высочайшем уровне исследует семантему машина времени Булгаков;

поэтому машина эта заводится только золотым ключиком с двадцатью цифрами (десять заповедей плюс десять блаженств — или десять заповедей Моисея, повторенные, как известно, дважды); поэтому фамилия изобретателя — Рейн, а ключик — «Золото Рейна», причём вагнерианская привязка подтверждается звуками «Полёта Валькирий», коими возвещается прилёт дочери Радаманова Авроры после путешествия на Луну. Создавая постоянные комедийные “подсечки”, Булгаков проскакивает мимо возможности в словосочетании «кольцо Нибелунгов» очередной раз пройтись по поводу кальсон, выявив в “поле подразумеваемого” (за счёт сдвига) карнавальные “кальсоны белунгов”.

Создав густую “дымовую завесу” смеха, Булгаков пробует высказать нечто главное, концептуальное, пороговое. Фамилия наркомиза “Радаманов” намекает на имя царя Радаманфа (в набросках пьесы есть и написание Радаманфов), правившего вместе с Кроносом на Островах блаженных. Время-Кронос исчезло; Блаженство (как территория реализованной мифологемы «Золотой век») погрузилось в поток “вялотекущей вечности”, где не происходит ничего кроме того, что планируется.

Поэтому ЧП с пришельцами носит общегосударственный, авральный характер.

Бог из машины (лат.); “machina” в переносном смысле — “уловка”.

В этом случае название буквы входит в состав слова целиком.

глава четвёртая

СУББОТА

А теперь — гвоздь программы: имя дочери Радаманова в ранних вариантах комедии — Астрея. Астрея не только греческая богиня Справедливости, дочь Зевса и Фемиды-Правосудия; Астрея — небесная покровительница, знамя и девиз всех рыцарей — борцов за справедливость. В честь неё назывались крупнейшие орденские ложи (такой, например, была Санкт-Петербургская ложа «Астрея», в неё входил весь цвет столичного масонства начала XIX века48.) Астрея — «звёздная»; космический характер справедливости манифестирован в самом её имени. Она, божественная глава Ведомства Справедливости, является женским аналогом, “шакти” Воланда, о соподчинённом положении которого по отношению к Планетарному Логосу заявлено в Булгаковском Романе со всей определённостью, хотя от простой субординационности автор МиМ постепенно переходит к более правильному “внутреннему полюбовному согласованию”, соблюдая равновесие чаш, равенство колонн и паритетность ветвей-рукавов. Понятно, что Милосердие — правая часть установленной схемы; но Справедливость — по определению — справа же. Соединяя правое Божества с правым человека, взирающих взаимно друг на друга, получаем единое поле правды, правильности, оправданности, в чём только и может существовать Истина.

Не имея возможности так явно обнаружить своё святая святых и тайное тайных, подозревая, что среди цепных псов режима есть знатоки масонских реалий, Булгаков вынужден был изменить имя героини на Аврора, подходя к Люциферу с другой стороны: Аврора — Утренняя Заря — Денница; и уже с этой титулатурой Люцифер оказывается в Москве. Реально между мастером Рейном и Авророй возникает взаимная симпатия, и при возможности обратной миграции в XX век “дочь Радаманова” просит взять её с собой. Причём бежит она от настойчивых ухаживаний директора Института Гармонии Саввича Фердинанда (читай Советской Федерации), оставляя его в будущем, куда, надо понимать, история России при участии Евгения Рейна уже ни в коем случае не пойдёт.

Образ “светлого будущего”, золотого века неразрывно связан у Булгакова с масонскими реалиями; действие пьесы происходит там же, где и 29 глава Романа.

Ремарка Булгакова из соответствующего действия «Блаженства» указывает прямо:

“Та часть Москвы Великой, которая носит название Блаженство. На чудовищной высоте над землёй громадная терраса с колоннадой. Мрамор.... Над Блаженством необъятный воздух, весенний закат” (26; 434). Не узнаёте гиперболизированный до соответствующих размеров «дом Пашкова», концептуальное орденское творение масона Баженова? Да и действие пьесы происходит в ночь под 1-ое мая, т. е. в Вальпургиеву ночь. Поразительно, что стержневым духовным концептом Булгакова является образ Голубой Вертикали — будущей Божественной Вертикали Экзюпери. Не случайно выбран и метафорический год происходящего — 2222ой, составленный из двойного таротного числа (22 & 22). А “весенний закат” возвращает нас к экспозиции Романа; забавный эпизод со “спиртом для дамы” пере

<

Руководил ложей В. В. Мусин-Пушкин-Брюс.

глава четвёртая

СУББОТА

кочевал позднее в МиМ. Заявлен эзотерический мотив перевоплощения (Анна. Вы кем были в прошлой жизни?), развитый затем в тему «королевы Марго». Подобный в пристрастиях Маленькому Принцу, Радаманов патетично восклицает: “Люблю закат на Блаженных землях!” Дальновидность (дальнозоркость) представителей обоих Ведомств предвосхищается названием соседней с Блаженством территории Дальних Зорь, представляющей своего рода Надземную Горизонталь к Божественной Голубой Вертикали. И хотя “сложная, но малозаметная и незнакомая нашему времени аппаратура” заменяет на каменной террасе Блаженства простейшие, из воткнутой в щель между камнями широкой шпаги солнечные часы Воланда, однако на точности приборов это не отражается. Наконец, все события пьесы происходят при t=0, как и бал у Сатаны.

Таким образом, “гностическая увертюра” к “роману о дьяволе” составляла с ним единое целое, что и сказалось на решении Булгакова в экстремальной ситуации.

Конечно, он быстро пожалел о содеянном. Зато ныне знаменитая истина «Рукописи — не горят» распространилась полным и абсолютным восстановлением на все три произведения.] 30. “Пробитая изоляция” — понятное дело; но пророк — вроде вперёдсмотрящего (“человек в бочке” versus Диоген); каковы были возможности автора МиМ в этом отношении?

Подключение к надмирным сущностям, безусловно, сообщает человеку особую зоркость. Углублённое восприятие действительности, со своей стороны, поддерживает это качество. Широта диапазона переводит одиозную раритетность “пифийских” откровений в качество “духовной оптики” и стратегическую дальновидность, без чего невозможно ни одно значительное свершение в области духовной культуры.

[Самым поразительным предсказанием Булгакова является знаменитая фраза Воланда: “А вам скажу, — улыбнувшись, обратился он к мастеру, — что ваш роман вам принесёт ещё сюрпризы”. Что касается романа о Пилате, то сюрпризом для мастера становится благоприятное решение его судьбы самим Иешуа ГаНоцри, и эта история заканчивается внутри большого Романного поля. Обычно эта фраза экстраполируется на самого Булгакова и его фантастическую — в смысле известности — посмертную судьбу. И конец истории наблюдаем только мы, читатели второй половины XX века, и поражаемся силе пророческого дара автора МиМ.

Поле же состоявшихся предсказаний писателя обширнее. Когда он грозил Кремлю кулаком и взвывал: “Доколе, Господи?!” — судьба коммунистического режима в России была предрешена. Сталин, игравший с Булгаковым в кошкимышки, плохо кончил, а протянул дольше возможного (нахождение в полном ауте в первые дни войны) только потому, что симпатизировал ему как автору. Бльшая часть ненавистников Булгакова сгинула в “чистках” второй половины 30-х годов, и участь их была не только предсказана, но и описана на примерах Берлиоза и барона Майгеля. Первые радости от своего проскопического дара сменяются состояниглава четвёртая

СУББОТА

ем полной уверенности в исполнении предуказанного в устной, эпистолярной или художественной форме. Булгаков радуется успехам друзей в этой же области.

Фрагмент письма Замятину 27. IX. 28 года:

“К той любви, которую я испытываю к Вам, после Вашего поздравления присоединилось чувство ужаса (благоговейного).

Вы поздравили меня за две недели до разрешения «Багрового острова».

Значит, Вы пророк” (16; 186, курсив мой. — ОК).

Одним из никем не замеченных предсказаний было провдение судьбы Антуана де Сент-Экзюпери. В 1931 году в пьесе «Адам и Ева» (за четыре года до знакомства!) он создал светлый образ французского лётчика, наделив его одним из самых знаменитых рыцарских имён: Байярд49. Поскольку вся пьеса есть предвосхищение Второй мировой войны, то за фамилией гнусного мерзавца “истребителя” Дарагана скрывается целая свора тоталитаристских главарей. — Байярд гибнет в столкновении с ними (58; 588).

Войну с Германией Булгаков предсказал ещё в 1923 году: “Возможно, что мир, действительно, накануне генеральной схватки между коммунизмом и фашизмом” (16; 57, курсив мой. — ОК).

В этом, однако, он был не одинок. Его поддержали народные мистикипрогносты: “...Портниха Тоня, что принесла мне мерить блузу, сообщила, что 1903-й год пошёл в казармы на 1,5 года.

Я спросил её, с кем будем воевать. Она ответила:

— С Германией. С немцами опять будем воевать (!!!!)” (16; 59).

А вот уточнение картины грядущего незадолго до смерти. Вспоминает дочь Н.

Ангарского Мария: “Во время болезни мы... бывали у него. Он был уверен, что будет мировая война, будет голод. «Я этого уже не увижу, а вы увидите — и на Елисейских полях, и здесь, на Пречистенском бульваре, будут сажать морковку»” (8;

519, курсив мой. — ОК).

Интуиция не подвела Булгакова: во время войны актёры Театра сатиры подкармливались с грядок, разбитых в саду «Аквариум» (во дворе своего театра), в двух шагах от знаменитого “дома 302-бис”.

Посему, когда в Москве конца 20-х годов появляется некий маг со свитой, пророчества и предсказания не составляют для него ни малейшего труда.

Он может для вящей убедительности позволить себе поиграть в астрологическое гадание, когда же “вопрос встаёт ребром”, даже Воландовский ассистент возмущается:

“Ну да, неизвестно, — послышался всё тот же дрянной голос из кабинета, — подумаешь, бином Ньютона!” Такая осведомлённость возможна только для существ, свободно мигрирующих между мирами; “сам термин двоемирие, так восхищавший Булгакова”50, га

<

Вспоминается и известный итальянский поэт М. Боярдо (1441—1494), автор поэмы

«Влюблённый Роланд».

55; 81.

глава четвёртая

СУББОТА

рантирует наличие подобного свойства у персон, являющихся бессмертными в земном смысле слова. Собственно, признаком бессмертия является абсолютное знание всех дел смертности и покровительственное опекание её с высоты своего положения. Планетарный Логос является гарантом этого всезнания, при помощи чего добивается трансляции своих распоряжений, точности схватывания и адекватности исполнения. Героическое знание собственного конца диа(воло)гностически, не помешавшее Булгакову весело куражиться над “косой с косой”, стоя на краю могилы, обнаруживает в нём главную пророческую осведомлённость — о своём грядущем бессмертии. “Камо грядеши?”— подтрунивая, бросает он навстречу свой терпеливый клич и особо не призывает, твёрдо зная, что ни за что не прозевает. Только у титанов русской культуры было такое ощущение собственной знчимости, часто вовсе не подкреплённое бурным аплодисментом со стороны стынущих на ветру времени масс. Причём булгаковское знание не успевало подставлять свои крепёжные своды в далеко прорытых тоннелях его всезнания.

Безусловно, это означает только одно — он был Избранником Небес. А было б такое, если б не Бес?..]

31. Египет является истоком Афро-Евразийской континентальной цивилизации; каково его место в гностической структуре Романа?

Египет — восприемник атлантской культуры — не только почти не исказил её аборигенскими примесями, но пронёс как высший сакрамент и святая святых через толщу последних ста веков человеческой истории. Генетически чистых атлантов (в потомках) изыскивали в Египте и ставили фараонами (фара-он — свет он; пер-о-о — отец он), т. е. максимально длили живое присутствие в Египте наследия Атлантиды, «Земли отцов»51.

Тайны древнеегипетского гнозиса до сих пор не разгаданы. Высота мышления египетских мудрецов остаётся недосягновенной для восприявших её две тысячи лет назад европейцев, мистические глубины — почти неисследованными. Мифологическое пространство-время реально воспринимали как адекватную человеку (в его высшем, посмертном состоянии) среду обитания только в стране Кеми52. Мир этот и мир тот представлены двумя “одноимёнными” божествами: Сетом (фр.

cet — сей) и Тотом. Воланд “воплощает” в себе оба эти начала: конечно, он Князь Мира сего, но по структуре и сути не этот, а тот (Тот), что неоднократно ненавязчиво подчёркивается в Романе.

“— Вот и он, лёгок на помине, — весело сказал Воланд (речь идёт об Абадонне. — ОК), и Маргарита, увидев чёрные пятна, тихо вскрикнув, уткнулась лицом в ногу Воланда.

В Египте на основе иератического письма возникла древнееврейская письменность (протосинайское письмо). Самые древние образцы греческого письма в виде туристских надписей на памятниках зафиксированы там же.

Россия — наследница Египта по прямой; кроме всего прочего, достаточно назвать города Кемь и Кемерово (где родился пишущий эти строки).

глава четвёртая

СУББОТА

— Да ну вас! — крикнул тот. — Какая нервность у современных людей!” (6;

198, курсив мой. — ОК).

Конечно, он бог Тот, которому, по преданию, приписывается изобретение системы Тарот (Тот + Ра). В Романе это заявлено недвусмысленно:

“Ещё разглядела Маргарита на раскрытой безволосой груди тёмного камня искусно вырезанного жука на золотой цепочке и с какими-то письменами на спинке.

Несколько секунд продолжалось молчание. «Он экзаменует меня...» — подумала Маргарита и усилием воли постаралась сдержать дрожь в ногах” (7; 367, курсив мой. — ОК).

В этих шести строках текста есть всё: и египетская безволосая грудь (египтяне умели выводить волосы и этим отличались от обросших волосатых дикарей-варваров, т. е.

берберов), и скарабей (жук-навозник, лепящий из навоза шарики и толкающий их иногда чрезвычайно далеко в свои укромные хранилища) — образ небесной силы, катящей по небосклону солнце, причём именно шар, а не диск, как воспринимали даже в позднейшие времена наше светило плоскотики-аборигены. Скарабей был символом счастья, возможности возникновения Высокого из низкого; он был живым примером упорного, самозабвенного труда, одинокой волевой целенаправленности, одоления невозможного, страсти к усилию, превосходящему границы естества. Именно на такой энергетике возводились все строения Древнего мира. Наличие её взыскует увидеть пытливый глаз Экзаменатора-Сатанаила в стоящей перед ним женской особи, пытающейся (наивно) пленить его скромными прелестями пола. Строгость и снисходительность, пронзительно сочетающиеся в Воланде, чётко фиксируют новый этап его существования, когда эту — совсем не египетскую снисходительность — стало возможно себе позволить. Ибо милосердие стало иногда стучаться в человеческие сердца благодаря приходу две тысячи лет назад в мир Главы Ведомства Милосердия. Снисходительность Сатанаила стала возможна только после нисхождения на землю Планетарного Логоса.

В скарабее обнаружился в последнее время ещё более глубокий символический смысл: так как форма его спинки напоминает двуполушарный человеческий мозг, то возникают невероятной мощности соответствия. Ра-зум, катящий Солнце, — это уже концепция вровень с параметрами Воланда; тогда становится особенно пронзительной его величавая рекомендация Мастеру: “Ум берегите пуще всего”53 (7; 187).

[Отказавшись в процессе работы над Романом от образа жены Пилата Клавдии Прокулы, Булгаков заменил её “громадным остроухим псом”, следующим за хозяином даже в царстве мёртвых. В нём без труда узнаётся египетский бог Ану

<

Ум — оум — Аум.

глава четвёртая

СУББОТА

бис (dog — god), сопровождающий путешествующих по ту сторону бытия и обратно.] Густой египетский мистический фон постоянно присутствует в произведении. Особенно резко он прочерчен в Древних главах:

“— Ты был в Египте?..

— Да, я был. … — Почему о тебе пишут — «египетский шарлатан»?

— А я ездил в Египет с Бен-Перахая три года тому назад, — объяснил Ешуа.

...

— Слушай, можно вылечить от мигрени, я понимаю: в Египте учат и не таким вещам” (7; 116, 120, 122, курсив мой. — ОК).

Имеется в виду рассказ в Талмуде о том, что Иешуа Назарет был с компаньоном в Александрии, где якобы научился колдовству, и, вернувшись, «свёл Израиля с пути». Иешуа жилист, лёгок, подвижен и бесстрашен, как настоящий египтянин — именно так его воспринимает грузный, инертный, ипохондрический римский прокуратор, у которого в ранних вариантах текста не хватает даже желания турнуть в шею вульгарного (как он отмечает про себя) любовника своей жены. Может быть, этот унылый железобетон, пронизанный зуммером беспрерывной головной боли, и мешает ему вовремя среагировать на “египетские позывные” стоящего перед ним арестанта.

Абсолютно египетской по своей структуре и мифологическому генезису является фигура кота Бегемота, во-первых, как кота, обожествлённого в Египте и удостоившегося даже мумификации, вовторых, как бегемота, исконного обитателя долины Нила и тоже обожествлённого жителями страны Кеми. В качестве магов, жрецов и воинов-рыцарей Воландовская компания близка остальным Булгаковским кудесникам-изобретателям (Персиков, Рейн, Ефросимов, Тимофеев, Преображенский). Особенно выразительно поведение мага-профессора из «Собачьего сердца»: его “египетскость” подтверждается манифестированной любовью к опере «Аида», а клановая принадлежность — напеванием хора жрецов «К берегам священным Нила...» из любимого произведения. Булгаков настойчиво повторяет этот гимн-песнопение и даже заканчивает повесть его двукратно пропетой строкой.

В стилистике мифологии «ладьи Ра» решено “сонное видение” Маргариты с наполненным не только поэтичностью, но и глубокой символикой скольжением на лодочке во время поиска-призывания своего утраченного возлюбленного:

“...Что поражало на этом юге, это что солнце не ходило по небу, а вечно стояло над головой в полдне, заливая светом море. И солнце это не изливало жара, нет, оно давало ровное тепло, всегда одинаковое тепло, и так же, как солнце, была тепла морская вода.

Да, как бы ни были прекрасны земные моря, а сонные ещё прекраснее. По морю во сне можно плыть в лодке без вёсел и паруса и с быстротою автомобиля. На этом море не бывает волнений, и над ним не бегут облака.

глава четвёртая

СУББОТА

Итак, всякую ночь Маргарита Николаевна, задыхаясь в волнении, неслась в этой лодке, чертящею кормой стеклянную воду, ловко лавируя между бесчисленных островов. Она хохотала во сне от счастья и, если островок был маленький, просто поднимала лодку в воздух и перелетала через камни, лежащие меж деревьями. Если же остров был велик, стоило пожелать, и море приходило к ней само. Не бурными валами, не с белой пеной, а тихой, не обрывающейся, не растекающейся всё тою же массой своею жидкого синего стекла.

Вдоволь накатавшись, наплававшись, Маргарита гнала лодку к земле” (6; 158Удивительно, чёрт на Патриарших в лодочке скользит, а Маргарита во сне на Море мёртвых — чертит кормой (или — кармой?).

Сатана в мифологии древнего Египта — бог Сет, князь Мира Сего, улавливающий в сети обыдённости, искушающий тупо взирать на болванов из папье-маше в витринах тривиальности. — “Ску-у-ушно на этом свете, господа”. Главное, что Осирис и Сет — родные братья, близнецы, единая кровь.

Одним из священных животных Сета был осёл; иногда он даже изображался антропоморфным существом с длинным тонким туловищем и головой осла. В этом смысле особо значимым становится новозаветный эпизод въезда Иисуса Христа в Иерусалим «на осляти» и тот символический смысл, который придавал ему сам Планетарный Логос. Не просто анонимное соглядатайство, но принципиально парное участие во в с е х эпизодах земной жизни Христа — таков эзотерический статус Сета-Сатанаила.

В период Древнего царства Сет наряду с Гором почитался богомпокровителем царской власти, как раз это и заявлял Иисус в своих претензиях на звание «царь иудейский».

Согласно древнейшей египетской мифологии Сет спас бога Ра от змея Апопа, пронзив последнего своим гарпуном. Апоп есть воплощение суммы духов нижнего плана (так называемые “духи зла”), энергии инерционного противления естества восхождению души в горнее. Борьба с ним Сета аналогична борьбе Воланда за беспрерывное становление человеческого духа в аспекте нравственного императива Иешуа Га-Ноцри. Опошление аборигенским сознанием неуловимых для примитивного земного законодательства высших гностических откровений привело к тому, что с VIII века до н. э. Сета стали отождествлять с этим самым Апопом (!).

По существу речь идёт лишь о том, что знание подлинной сути Сета стало уделом только посвящённых. Надо ли объяснять, что во всех адекватных интерпретациях личности Иисуса общим знаменателем остаётся его характеристика как Великого Посвящённого? А это значит, что у Иешуа Га-Ноцри н е т п р о т и в н и к о в в Н е б е с а х. И что Апопом являются на земле все негодяи и ненавистники его от Каиафы до Берлиоза включительно.

Осёл — вместе с волом — был первым апостолом Христа, обогрев его дыханием в пещере рождения. «На осляти» Мария с младенцем Иисусом и Иосифом совершила «бегство в Египет», символически перечеркнувшее древний «исход из Египта» и возвратившее библейский гнозис на круги своя. У лап Великого Сфинкглава четвёртая

СУББОТА

са пережидало Святое Семейство время гонения Ирода. У Большой Пирамиды получил Христос своё первое посвящение — прохождение через 13-ый аркан Смерть, имеющий в этом случае подзаголовок «Избиение младенцев». Когда на том же ослике Мария с младенцем вернулась в Палестину под возгласы встречающих: «Из Египта грядёт Мессия!»54 — двуединство Гора и Сета, Планетарного (Солярного) Логоса и Сатанаила в египетском верифицирующем преломлении становится самоочевидным. В Древнем Египте их иногда изображали даже одним антропоморфным телом о двух головах: Гора-Сокола и Сета-Окапи (Осла). Семантическое отождествление осла с осью мира заставляло (для наглядности) соотносить Сета не только с окапи, но и с жирафом, на основании чего был разработан сакральный жезл уас, эту шею-ось прицельно демонстрирующий (у — звук трубной вытянутости, ас — осёл).

Египетская подоплёка и Ветхого и Нового Заветов, прочувствованная и понятая автором МиМ до глубин, позволила ему с пренебрежением относиться к представителям собственно иудейского менталитета, этнополитики и логики. Свирепые вепри — Каиафа и Левий Матвей, злобно единоборствующие сквозь ускользающее светлое видение Иешуа Га-Ноцри, не удостаиваются ни малейшего интереса со стороны демиурга-повествователя, проходящего мимо этой грызни, как свары дворовых собак. Рядом с Иешуа всё выглядит более или менее маргинально, и только весёлая нить смеха делает унылую скуку бытия достойной внимания. Что было до того, видно по той томительной тоске, в которой пребывают Иван Бездомный и Берлиоз перед появлением “иностранца”. Что стало после, показано “краешком” в серой пошлости посюсторонней части Эпилога. Ряска сомкнулась, перепуганные было лягушки снова самодовольно заквакали, и только в “простреленной” памяти Ивана Понырёва раз в году фонтанирует лунный прибой.

Воланд исчез, а злоба мира сего осталась. Осталась “жизни мышья беготня” и монотонность заурядности. И приходится только ждать, когда появится Кант, да к нему для беседы пожалует Воланд.

Так что забавное приключение в Москве конца 20-х годов было на самом деле мастер-классом.

32. Выстроен ли Роман как своеобразная лестница в Небеса?

Да, так в конце концов получилось. Хотя поначалу речь шла о происшествии на определённой Ступени развития лишь с намёками на структуру целого. Совершенно по-диккенсовски истоком всего явилась бельевая корзина, где нашлась облигация со счастливым выигрышем. Потом оказался в наличии человек, выросший, как из детских штанов, из своей довольно почтенной профессии и весьма элитного места службы. Значит, плоть историка, работающего в музее, была только хризалидой художника с достаточно легитимной вольницей, только среди артистической публики ещё и оставшейся. Соединение внутренней готовности с обесПроизошло это, чтобы исполнилось сказанное Господом через пророка: «Из Египта призвал Я Сына Моего»” (Мф 2, 15).

глава четвёртая

СУББОТА

печенной материально свободой и привело к алхимическому чуду романа о Пилате, который поглотил при своей реализации все автором запрограммированные чудеса.

[Но так стало во второй половине работы над Романом. В начале — речь шла лишь об урезонивании разнузданных безбожников, отрицающих историческую подлинность Иисуса Христа, со стороны “очевидца”, в качестве кого выступил сам Сатана. Плюс резонанс — своего рода “круги на воде” — в среде московских жителей, ставших свидетелями происшествия. Перво-наперво для бала Сатаны (“Шабаша” ранних вариантов) потребовалась хозяйка — и появилась Маргарита; затем Маргарите понадобился партнёр — и им стал Поэт (в черновиках даже названный Фаустом). Когда же выяснилось, что у презиравшего “стихи” Булгакова на страницах главного Романа в качестве основных действующих лиц сразу два — а с Рюхиным три — поэта занимали солидное место, то после этого парадоксального результата работа над фигурой Мастера началась всерьёз. Дело не в простой замене поэзии на прозу в качестве его основного занятия; пришлось менять необязательный характер отношения искусства к истине на обязательный, жёстко детерминированный, регулярный. В результате такой привязки из человека, пользующегося для фиксации откровения языком литературы (или шире — искусства вообще) получается не “маэстро”, а Мастер. Процедура его “изготовления” (в отличие от прихоти самоназвания) оказалась посвятительной лестницей, лестница же эта, ступень за ступенью одолеваемая в максимальном напряжении всего естества человека, уводящей прямо в Небеса. Так что повествовательная логика произведения фиксировала словно бы без малейшего нажима со стороны автора естественную процедуру духовного восхождения как основную драматургию сюжета.

Постепенно выяснилось, что лестница имеет 33 посвятительные ступени, которые составлены суммой 22-х Больших арканов Таро и 10-ти сефирот Кабалистического древа плюс тайная Одиннадцатая сефира Даат, соответствующая Эпилогу Романа. Обе системы и их комбинация, образующая 10-ти сефиротное Кабалистическое древо с 22-мя путями-сообщениями между сефирами (плюс Даат), восходят к герметической философии древнего Египта, к его изобразительной символике, до сих пор не прочтённой до конца. И Тарот, и Кабала являются мощнейшими гностическими ключами и действуют в поле познания по отдельности, хотя и связно (наличие обертонального богатства перекличек и детонаций); они объединяются только для создания эзотерической комплексности высших орденских инициаций. Поразительно, что постепенно, а в конце уже “на падающем флажке” произошло абсолютное сращивание свободного течения Романа с этой уникальной системой. А ведь “наводящая оптика” прыгала вокруг фокуса в обе стороны: в первой полной редакции было 37 глав, во второй — 30 и только в самом финале работы (1939 — начало 1940 года) гармоническая полнота была достигнута: две главы из тридцати были поделены пополам и расширены, к ним добавлен сверхномерной Эпилог, и в этом архитектоническом совершенстве Роман уже стало возможно отпустить в плавание по волнам вечности.

глава четвёртая

СУББОТА

Казалось, Булгаков вырубал уступы, чтобы иметь возможность поставить ногу, только для самого себя; когда же, взобравшись на вершину, он оглянулся назад, то увидел не “худые приступки суетливого поспешания”, а широкую светлую лестницу-эскалье, по которой могли восходить вверх миллионы. Тогда скалолаз окончательно убедился, что он не “корыстный литератор, пользующийся чужими наработками в погоне за личной славой и известностью”, но духовный мастер, завершивший постройку, начатую старшими братьями, среди них Пушкин и Достоевский.

Феномен Большой Розенкрейцерской Посвятительной Лестницы в том, что ни одна ступень не является “промежуточной” (читай — межеумочной), хотя лишь последняя — завершающей, гроссмейстерской.

В отличие от поздних иллюстративных произведений на тему Тарота и Кабалы (например, «Маятник Фуко» Умберто Эко) в Романе Булгакова нет ни тени игривой стилизации, грозящей в постмодернистском словоблудии взорваться на хорошей мине при плохой игре. У него всё выстрадано и благодаря этому в высшей степени эзотерично, ибо удовлетворяет фундаментальной формуле духовной культуры: Познание и любовь — одно, страдание — мера их. Причём стилизаторского произвола нет даже в романе Мастера, а ведь казалось, он бросил “сухотку науки” в пользу артистической прихотливости, чтобы “рассупониться”, дать выход ничем не стесняемой самости (именно для этого пишут романы учёные55). В булгаковском случае всё наоборот: расхлябанность наукообразной говорильни56 подвигает Мастера на отказ от неё в пользу сладостной для него аскезы писания романного полотна. Правда, выясняется, что “роман” этот — об Иисусе Христе, и даже под рукой Мастера — уже почти евангелие.

Проводив своего героя вместе с возлюбленной в заоблачные выси, Булгаков не “задраивал” люк в Небеса; обнародовав раз и навсегда открытую “золотую дверцу”, он сделал всё, чтобы восхождение в горние для всех достойных сделалось проективно известным и в то же время недоступным для хамской вальяжности.

Никто не продумал смысл наказаний Жоржа Бенгальского, Босого, Римского, Варенухи, Понырёва и прочих, кому повезло попасть в орбиту очистительного карнавала Воландовской эпопеи. Правда, против “арамейской” крепости Алоизия Могарыча даже Сатана оказался “не резоном”. Как известно, тот быстро оправился от потрясения (вернее, тряски огузком по дороге во Владивосток) и скоро вновь очуВспомним в этой связи, помимо Эко, беллетристику А. Ф. Лосева и Я. Э. Голосовкера, поэзию П. А. Флоренского.

Булгаков терпеть не мог велеречивого литературоведения и философского претенциозного “хитроглаголания”. Это отразилось в ядовитых “многоумных” названиях статей Феси (цитированных в своё время) и заголовке статьи ненавистного Шполянского «Интуитивное у Гоголя».

Возможно, сказалась и ироническая полемика со старым киевским приятелем Сигизмундом Кржижановским, читавшим в Киеве (в “булгаковские” же годы) в консерваторском семинаре Буцкого лекции с аналогичными названиями (см. Кржижановский С. Воспоминания о будущем.

М., 1989; 7).

глава четвёртая

СУББОТА

тился в Москве и даже пошёл на повышение. Не надо думать, что в работе Ведомства Справедливости вышел сбой: неподатливость урокам Небес — самый страшный дефект, какой только мыслим в человеке. Алоизий — уж точно безнадёжен.

Тогда как у остальных есть хоть какой-то шанс.

Поразительно, но свинское хождение по земле и пребывание на подготовительной ступени Посвятительной Лестницы — идентичны по уровню; отличие их — в отсутствии у первого вертикальной векторности второго. — И как сложно двуногому не охаметь в расслабляющем равенстве старта!

“Когда же я говорил о том, что нынешняя эпоха, это эпоха сведения счётов57, он сказал с ненавистью:

— Чепуху вы говорите...

Не успел ответить на эту семейную фразу, потому что вставали в этот момент из-за стола. От хамов нет спасения” (16; 78).

Забавно (теперь, когда страсти давно улеглись), что бездарный писака, осмелившийся тявкнуть на пророка, возможно, останется в истории только потому, что тот плюнул на него в своём дневнике. Какое везение! Рано или поздно время вымоет из памяти человечества имена булгаковских современников, тогда только упоминание их имён в самых гневных его инвективах спасёт от окончательного вечномерзлотного забвения.

Такова мощь аватара.

За отсутствием в пределах досягаемости новых Булгаковских текстов булгаковеды (sic!) судорожно собирают все тексты его поносителей. Недавно обширных “агиографий” (с фотографиями) удостоились два сексота, следившие за Булгаковым58. Я не удивлюсь, если биография Осафа Литовского в ЖЗЛ появится раньше Булгаковской (если последняя появится вообще). Вошь на гиганте ближе по пропорциям наблюдателю, чем самоё гигант.

А это значит, что фигура пророка, упирающаяся головой в небо, является своего рода лестницей в небеса для тех, кто внимательно изучает, а при случае и фиксирует его житие. Следуя за известной Пушкинской формулой, Булгаков создал два великолепных биографических произведения: повесть «Жизнь господина де Мольера» и драму «Александр Пушкин». Столь же замечательна незаконченная гротесковая автобиография «Записки покойника». Он обессмертил беллетриста Юрия Слёзкина, набросав его этюдный портрет в одноимённом очерке. Возможно, самые любознательные читатели Булгакова начнут рыться в книжной макулатуре, чтобы прочесть полностью бегло процитированные им литературные опусы справедливо забвенного автора.

Почему справедливо…? — Писатель, ползущий вверх и не достигающий при этом Неба, невольно вводит в заблуждение читателей, которые с надеждой и верой Концептуально высказанная характеристика всей эпохи Рыб — эпохи разделения.

М. О. Чудакова. Осведомители в доме М. А. Булгакова в середине 1930-х годов. — Седьмые Тыняновские чтения. Рига-Москва, 1995-96.

глава четвёртая

СУББОТА

тянутся вслед за ним, стараясь добраться до Света. Человек, публикующий свой текст, если этот текст не евангелие — обманщик. Он обманывает читателя в лучших его ожиданиях. Ну а для худших есть другие средства информации. Там уже не отдельные личности, а целые толпы стоят по стойке СМИ-рно!

Роман — такова российская традиция — это откровение, исповедь и священное писание (я не начинаю эти слова с большой буквы, чтобы хоть как-то заземлить сугубо деловую информацию).

Сын царственного мистика и сам орденский человек, Николай I дал Пушкину совсем не глупый совет: переделать «Бориса Годунова» в роман “наподобие Вальтера Скотта”. Никто почему-то не взял себе за труд представить, каков был бы этот роман. Без всякого сомнения, царь-масон знал, что говорил. Помимо “мальчиков кровавых в глазах” Пушкин имел бы шанс создать портрет величайшего русского царя-гуманиста. Но “сукин сын“ уже создал драму в духе Шекспира, и переводить её на уровень великого шотландского романиста значило невольно понизить в “достиженческом” статусе59. Не окажись рана смертельной, возможно, мы имели бы романиста Пушкина, несколько переждав Пушкина-историка. «Капитанская дочка», написанная по заказу того же Николая, об этом свидетельствует.

Именно эту ситуацию смоделировал Булгаков своим Мастером. Так и не вышедшая из-под пера Пушкина маленькая трагедия с названием «Иисус» оказалась реализованной как прозаический роман ровно столетие спустя.

Впрочем, всё это — “песня певца за сценой”. Никто не задаётся вопросом: а что представлял собой весь роман Мастера, из которого (в “письменном” цитировании и пересказе) мы знаем лишь четыре главы?

При внимательном изучении материала можно “нащупать” остатки ещё двух глав: «Допрос в Синедрионе» и «Несение креста»; каждая по своей причине исчезла из окончательного текста. Но и при максимальном включении всего возможного суммарного текста оказывается слишком мало, чтобы “тянуть” на романный объм. О чём же был остальной текст?

Подсказкой может служить последовательная модификация того, что стало известно из окончательного текста МиМ как “роман Мастера”.

Никакого “второго автора” Булгаков поначалу создавать и не думал. Автор был один — он сам. Оживлённый его пером Сатана как очевидец событий рассказывал “подлинную историю Иисуса Христа”, приноровлённую к языковому уровню слушателей, т. е. имеющую определённые “точки снижения” с вызванных темой патетических высот. Недоверие слушателей к чрезвычайной информации приИ судьба «драмы для чтения» оказалась плачевна (напоминая этим философский шедевр Лессинга — драму «Натан мудрый»): сценические воплощения её “несмотрибельны”, а текст “малочитабелен”, как всякая драматургия. А известные «роман в стихах» и «поэма в прозе»

слишком орнаментальны (т. е. структурно раппртны), чтобы считаться романами par exellance.

Да и “путешествие Чичикова” — минус деловая озабоченность — versus “путешествие Онегина”, так что произведения — в лучших своих частях — ещё и дублетны, как Бобчинский с Добчинским.

глава четвёртая

СУББОТА

вело к необходимости задействовать “седьмое доказательство”; в результате один из “жестоковыйных” неверов оказался под трамваем, а другой в дурдоме.

Устная форма изложения «истории Иешуа» подчёркивается вариантом рассказа её Воландом, явившимся Ивану в клинике Стравинского в “сонном видении” (в этом случае он уже напоминает более Демона Рубинштейна, чем Мефистофеля Гуно).

Появление в тексте Поэта60 стало требовать проявления с его стороны творческих способностей. Тогда-то и возникает идея романа в романе, одновременно смывая маркировку “Поэт” с автора “внутреннего произведения”. Создатель романа о Иешуа61 определяется словом «мастер», после чего основная диспозиция части Романа стационируется. И вместе с тем роман о Иешуа постепенно превращается в роман о Понтии Пилате, и теперь остаётся выяснить — почему.

Нетрудно заметить, что вокруг Иешуа полярно располагаются два типа контактировавших с ним людей: самозванные ученики (реально: спутники в дороге), для яркости суммарно заявленные фигурой Левия Матвея, и поклонники («мужи благоговейные» Деяний), полномочно представленные Понтием Пилатом. Первые — мрачные и злобные политиканы, погрязшие в этнических междоусобицах, нагло лоббирующие “своих” и свирепо облаивающие “не наших”. Вторые — неторопливые, ироничные аристократы духа, влюблённые в парящую по-над землёй светлую мысль Иешуа, примагниченные к нему всем существом без остатка. Первые — держащие в голове “большие количества” своих и ревниво соображающие, как бы их приумножить, в том числе и используя приманкой имя “вождя”. Вторые — судорожно выискивающие себе подобных с одним лишь желанием выжить в альтернативной среде, не мыслящие жизни без своего идеала, чудесно явившегося им во плоти. Первые припечатаны Воландом уничижительным окликом “раб”, вторые венчаны Иешуа царственным званием собеседника.

Сам же “философ из Гамалы” — лишь краткая вспышка в небесах, бездонные качествования коей превышают возможности человеческого схватывания.

Булгаков назидательно осаживает своего как бы неделикатного героя строгой сентенцией:

“Ты награждён. Благодари, благодари бродившего по песку Ешуа, которого ты сочинил, но о нём более никогда не вспоминай. Тебя заметили, и ты получишь то, что заслужил. Ты будешь жить в саду, и всякое утро, выходя на террасу, будешь видеть, как гуще дикий виноград оплетает твой дом, как цепляясь ползёт по стене. Красные вишни будут усыпать ветви в саду...

Свечи будут гореть, услышишь квартеты, яблоками будут пахнуть комнаты дома. В пудренной косе, в стареньком привычном кафтане, стуча тростью, будешь ходить гулять и мыслить.

При категорической нелюбви к поэзии Булгаков мог подразумевать под этим словом только Пушкина.

См. 6; 431 (и 7; 157): “Он написал книгу о Иешуа Га-Ноцри”.

глава четвёртая

СУББОТА

Исчезнет из памяти дом на Садовой, страшный Босой, но и исчезнет мысль о Га-Ноцри и о прощённом игемоне. Это дело не твоего ума. Ты никогда не поднимешься выше, Ешуа не увидишь. Ты не покинешь свой приют” (7; 327-328, курсив мой. — ОК).

В следующей полной редакции приговор Мастеру совсем иной:

“Человек кинулся по лунной ленте и исчез в ней вместе с верным и единственным спутником Бангой.

— Он пошёл на соединение с ним, — сказал Воланд, — и, полагаю, найдёт наконец покой. Идите же и вы к нему! Вот дорога, скачите по ней вдвоём, с вашей верной подругой, и к утру воскресенья вы, романтический мастер, вы будете на своём месте. Там вы найдёте дом, увитый плющом, сады в цвету и тихую реку.

Днём вы будете сидеть над своими ретортами и колбами, и, может, вам удастся создать гомункула.

А ночью при свечах вы будете слушать, как играют квартеты кавалеры. Там вы найдёте покой! Прощайте! Я рад!” (6; 285, курсив мой. — ОК).

Парадокс всех художественных произведений о Христе в том, что, как бы ни был велик автор, он не может стать над объектом изображения. Да и роман — слишком медлительная форма, чтобы идентифицироваться со вспышкой. Есть чтото категорически бестактное в авторстве любого текста о Планетарном Логосе. Кого бы ни ставить в центре повествования о Евангельских событиях (Иуда, Мария Магдалина, Пилат), источником света, падающего на все “предметы описания”, будет Иешуа Га-Ноцри.

Однако блеск Солнца, видимого в отражающей поверхности, более смягчён, адаптирован и доступен для читателя, чем его лобовое созерцание; здесь уже есть где развернуться художнику, психологу, драматургу. Пилат, не только воспринимающий свет Иешуа, но и резко меняющийся в его лучах, — благодатный материал для романного исследования. В связи с этим, не изменяя смысловой центральности Планетарного Логоса, Булгаков переносит акцент «романа в романе» на фигуру пятого прокуратора Иудеи и тем самым отодвигает в маргиналы “апостола” христианского Канона. Более того. Пилат Второй главы МиМ и Пилат Эпилога — два разных человека; ангеличность второго делает уместным его пребывание на небесах.

Мрачный фанатик и хам Левий не меняется за те же самые “дважды двенадцать тысяч лун” ни на йоту. Воистину, Планетарный Логос имел дело — по верному определению библейских пророков — с самым жестоковыйным племенем на земле. В отличие от Мастера Левий Матвей так ничего и не понял в глубинной структуре Сатанаила; псиное рычание его сначала на Пилата, а потом на “повелителя теней” обнаруживают в нём уровень гораздо ниже Анубиса-Банги, ведущего себя с полным пониманием ситуации. Возможно, именно саднящее присутствие при Иешуа Левия Матвея заставило Булгакова поместить “покой” вновь подальше от Департамента Света. Этот самый Левий-раб абсолютно невообразим как часть Ведомства Милосердия, с которым гармонична и комплементарна вся “команда Воглава четвёртая

СУББОТА

ланда”, включая Азазелло и Абадонну. В сравнении со свирепым мытарем даже последний смотрится Альбертом Швейцером с карболкой пропахнувшими усами. Безусловно, Мастер — да ещё с Маргаритой — рядом с Левием Матвеем непредставим.



Pages:     | 1 || 3 |
Похожие работы:

«Урокэкскурсия по литературе на тему Героиз м и му жест во народа в творчест ве художник ов Цели урока: Образовательные: показать учащимся высокий патриотизм русских солдат, их мужество, отвагу и o выносливость, их высокую сознательную дисц...»

«Рабочая программа курса внеурочной деятельности «Умелые ручки» Пояснительная записка Программа разработана для занятий с учащимися 5-6 классов во второй половине дня в соответствии с новыми требованиями ФГОС начального общего образования второго поколения, на основе программы «Х...»

«Первые строки первого тома романа «Тихий Дон» был написаны М. Шолоховым 8 ноября 1926 г. Работа над книгой шла интенсивно. Закончив черновой вариант первой части, Шолохов уже в ноябре начал работать над второй. К концу лета работа над первым томом была завершена, и осенью Шолохов...»

«Пояснительная записка Музыка один из ярких и эмоциональных видов искусства, наиболее эффективное и действенное средство воспитания детей. Она помогает полнее раскрыть способности ребёнка, развить слух и чувство ритма, образов. Дополнительная общеобразовательная (общеразвивающая) прог...»









 
2017 www.pdf.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - разные матриалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.