WWW.PDF.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Разные материалы
 

Pages:   || 2 | 3 |

«глава четвёртая СУББОТА СУББОТА Перед нами лежит Роман. Булгаков продолжал над ним работать и из посмертного далека руками Елены ...»

-- [ Страница 1 ] --

глава четвёртая

СУББОТА

СУББОТА

Перед нами лежит Роман. Булгаков продолжал над ним работать и из посмертного далека руками Елены Сергеевны и Ермолинского. “...Мы с Леной были увлечены перепечаткой «Мастера и Маргариты», его окончательной редакцией, то есть

с последними поправками уже слепого, умирающего автора. Лена волновалась, перепечатывая внесённые её рукой под его диктовку изменения... И вот роман лежит стопкой аккуратных листков!” (9; 117).

Недаром Булгаков жаловался при диктовке-редактуре 1938 года в письмах жене: “Ах, какой трудный путанный материал!” — эти же сложности в конце концов достались и ей. Многочисленные изменения в элементах текста: замена фамилий, имён и отчеств персонажей, названий мест действия (скажем, Владикавказа на Ялту или Эн-Сарида на Гамалу) надо было отследить по всем эпизодам произведения и не упустить требующихся корректировок деталей. Увы, это оказалось не по силам чрезвычайно заинтересованной и прилежной ученице мастера. Нестыковки, незамеченные разночтения, неисправленные старые варианты нет-нет да и встречаются внимательному читателю. Когда следовало бы за автора, но в его интересах исправить неизбежные в таком сложнейшем “производстве” оплошности, ей это сделать было легче всего. Теперь, при естественной канонизации каждой запятой опекаемого “обслуживающим персоналом” гения внести в текст подобного рода изменения чрезвычайно трудно. “Елена Сергеевна была не только помощницей, но и доверенным лицом писателя; в её пользу составлены его прижизненная доверенность и посмертное завещание; у неё были особые права, каких другие текстологи и редакторы Булгакова не имеют” (1\5; 668).



И всё же плод коллективных усилий, текст Романа, был доведён до того состояния, которое позволяет рассматривать его как законченное целое прежде всего в плане духовной архитектоники и художественной выразительности. Некоторые логические несообразности и несоответствия уже абсолютно не мешают целому.

Они напоминают известное разночтение цвета драпировки и её отражения у одного из выходящих из воды евреев в картине А. Иванова «Явление Христа народу».

Булгаков настолько стремился к совершенству и настолько хорошо его себе представлял, что мучился, умирая: “Там есть длинноты, что-то лишнее, и что-то важное упущено”, — жаловался он Ермолинскому (9; 94). Истина, которой он служил, не позволяет эстетски или садистически злорадно смаковать ляпсусы великого текста, из издания в издание упорно (и у-порно) перевторяя их. Однако изучать текстуру камня можно только на остывшей и превратившейся в минерал материи, а не на ещё клокочущей лаве.

Текст Романа, напечатанный в пятитомном собрании сочинений Булгакова, изданном в 1990 году, уже позволяет заниматься такой тончайшей “кристаллографической” работой. Грандиозность свершения побуждает с уверенностью говорить о неслучайности каждого элемента произведения независимо от того, произошла ли она прямым умыслом автора или является следствием благого вмешательства глава четвёртая

СУББОТА

Высших Сил. Для такого вмешательства следовало набрать определённый критериум боговдохновенности, чтобы это включение не явилось грубым нарушением установленных свыше же правил игры. Булгаков соответствовал уровню уже в 1927 году, когда начал собирать материал для Романа, тем не менее каждая новая редакция была не просто текстологической шлифовкой целого, а прежде всего повышением планки задания, сложности и ответственности задачи. Мистические университеты Волошина-Флоренского-Шмакова привели к тому, что желание сказать нечто важное человечеству приобрело черты реального творческого замысла.





В центре этого проекта стала идея рассказа о Христе очевидца, каковым мог быть в силу бессмертия только сам Сатанаил. Тем более, что время от времени он в той или иной — пусть фантомной (по сути), но достаточно реально визуализированной — форме оказывается на Земле, с которой находится в постоянном контакте в качестве Князя мира сего. Такова мифология европейского человечества, ставшая за последние столетия универсальной. Дьявол, появляющийся в стране государственного атеизма, дважды нарушает “запрет на себя” — как на материально сомнительное и как на “идеологически невыдержанное” нечто. Запрет запретом, а он возьми да и появись наперекор регламенту и табу.

Категорически посюстороннее сознание мещанина и бытового материалиста воспринимает Булгаковскую историю как цепь психических недомоганий, нервных расстройств и галлюцинаций, чтобы для собственного спокойствия объяснить тривиальным и обыдённым экстраординарное и незаурядное. Мозговой ливер филистера не допускает ничего выходящего за пределы собственного понимания.

Нужно это прежде всего для успокоения своей нечистой совести, для скрытия реальных размеров их облачённых в позлащённые мундиры и сутаны ничтожеств.

Для них равно неприемлем как непохожий на них Христос, так и непохожий на них Дьявол. Для них не существует всё запредельное, а предел они полагают близ своего измазанного помоями пятака.

Духовное свинство — главный объект сатирического пера Булгакова, мишень (согласно трансцендентному значению имени) его остроумных эскапад. Юмористическая дерзость “поражённого в правах” интеллигента и сомнительные права поражённого реальностью невозможного обывателя — вот те клещи, какими Булгаков впивается в размякшую в самодовольстве нежную плоть мира сего. Обнажая рыцарский меч слова, он, не колеблясь, встаёт на защиту истины, как и его любимый герой, с ним он самоидентифицировался до конца в финале жизни: “ДонКихот. Ну, что же... Я буду сражаться с вами вашим же оружием — языком!” Они, против кого была направлена мощь его иронии, считали себя хозяевами на земле в пределах узурпированной власти. Выяснилось же, что есть некто с названием Князь мира сего, перед коим основательность их посюстороннего владычества оказалась дутой, пустословной, смешной. Фундаментальные позиции этого распорядка вдруг лопнули, как мыльные пузыри, земные божества брякнулись жалкими раскоряками, судорожно пытаясь сориентироваться во внезапно потерявших привычные очертания положении и значении вещей. Амбициозные претензии смертглава четвёртая

СУББОТА

ности неожиданно высветились до глубин в своей патологической безосновательности, а заявки на прогностическую дальновидность оказались пустозвонномнимыми. На земле не может иметь места самовластие человека в силу низкого уровня его эволюционного развития, а в космическом целом — никогда в принципе. Человек потому прекрасен, что богоподобен, а не потому, что равняется сам себе (что становится очевидно при ленински-картавом произнесении слова).

Красота и совершенство космоса положены на его гармонии (Garmonia Mundi пифагорейцев), а не на конфликтности, ненависти и вражде, как это измыслили богословствующие политиканы. Мир создан полярно, но эти полюса никак не окрашены этически. Поделённое надвое божественное совершенство наполнило Вселенную полусовершенными элементами, зато они ищут друг друга, стремятся навстречу друг другу, чтобы воссоздать своё прежнее единство в божественной полноте. Этот поиск, это стремление — есть жизнь вселенская и её фрагментом на пороге мира духовного и мира материального является земная жизнь.

Профанное сознание видит картину мира исходя из данных своей материальной агрегатности, почитая её не только высшей из всех возможных, но и единственно сущей. Человеческое рассматривается из кондиций животного, культ стаи (с выспренним названием “народ”) и биологическая иерархия стада стали к началу XX века определять самосознание масс. Сила мысли как принцип стала уступать место культу просто силы. Звериное, к чему было некогда привито разумное, восстало против привоя своим тёмным аборигенским естеством. Но чт может зверь пред лицом сверхъестественного или хотя бы космических катастроф? — Только забиться в угол и трястись, повторяя заученные некогда бесплодные формулы.

Только ритуально сучить ручонкой да умасливать непонятных, но грозных идолов.

Только испуганно совать взятки жиреющим на невежестве да цинически разжигающим страх посредникам.

Об этом Роман, и всё это в нём есть, в ярчайшей форме.

Он — о главном. О том, без чего — нельзя. Нехорошо. Недостойно. Это не только Евангелие, т. е. Благая весть, но и Апокалипсис, т. е. Откровение. Это и Книга Жизни, как некогда прочёл слово евангелие Иоанн Богослов, первую часть его переведя ивритским Ева — жизнь. Ибо на смену евангелиям, трактующим о Боге мёртвом, пришло Евангелие, повествующее о Боге живом. Посему от этого рассказа невозможно оторваться.

Уже в первом варианте текста основная и самая невероятная коллизия заключается в том, что сидящий на Патриарших иностранец излагает своим собеседникам “как всё было на самом деле”, апеллируя к тому, что сам это видел. Правда, как выясняется, “вещественных доказательств” у него нет, приходится рассчитывать только на силу слова (т. е. на феномен присутствия в рассказе Христа-Логоса).

И Булгаков наваливается на эту одиночную вначале Вторую главу всем своим феноменальным дарованием. Несмотря на изначальный высочайший уровень получившегося текста, он правит, шлифует, расширяет и оттачивает его, доводя до такого совершенства, что сегодня знаменитое “В белом плаще с кровавым подбоем” глава четвёртая

СУББОТА

стало лучшим зачином литературных произведений мира. Роман пришлось совершенствовать сразу по нескольким линиям (силовым): по истинности, по ёмкости информации на текстовую единицу, по тотальной трансцендентной пронизанности, по реалистической достоверности, по смеховой насыщенности, по эзотерической самостоятельности в отношении к профанной культуре (вернее — субкультуре), по отстранённости от личной вердиктности по поставленным проблемам, по укрупнению масштабности без потери тонкости в прописывании деталей и...

Сумма текстов всех редакций представляет прекрасную, грустную и поучительную картину: перенасыщенный раствор выпадает кристаллами, а Булгаков всё накладывает и накладывает новые компоненты, не жалея завоёванных позиций, не экономя вещества на другие свершения. Всё, что накопила за жизнь душа, — всё было брошено в МиМ. — И ничего не упало мимо. Никакое коммерческое задание не истребовало бы для себя такого количества совершенств — так может твориться только ч и с т ы й д а р Б о г у. Что Булгаков достиг библейского уровня — несомненно. Если же брать ординарную библейскую сказовость, то её он и превзошёл. Только Достоевский дышал воздухом тех же высот.

Безумно жаль утраченных навсегда вариантов. После фундаментального самосожжения 1930 года он ещё несколько раз фрагментарно уничтожал Роман по разным, не всегда творческим, причинам. Потому жаль, что после МиМ лучшее, что написал Булгаков — это варианты Романа. Тем паче, что исчезли главы более уже не возобновлённые.

Он добился главного — текст МиМ как информационный поток сделался явлением п я т о г о и з м е р е н и я. Он наметил себе вершину — и взял её. Он обменял свою жизнь на самое лучшее, на что только можно было её обменять. Он не получил свободы передвижения, пляжей на Ривьере, не услышал балалаечных переборов своего младшего брата. Зато он получил свободу в небесах и воспользовался ею от души. Были ли Высшие Силы жестоки к нему, не внимая жадным требованиям “дитяти”? — Он сам ответил на этот вопрос: “Иногда лучший способ погубить человека — это предоставить ему самому выбрать судьбу”. Исчезновение этой невероятной по глубине сентенции Воланда из окончательного текста является невосполнимой утратой. Это один из принципов законодательства Высших Сил, и это, безусловно, евангелическая фраза.

И главное: когда Воланду предоставляется возможность произнести Евангелие (Благую весть), он рассказывает не о себе, а о Иешуа Га-Ноцри. Как очевидец и как, по проницательному наблюдению Берлиоза, любящий Иисуса Христа, он с ходу создаёт самое достоверное, а потому и самое совершенное из всех Евангелий.

— Не искажённое плоскими и корыстными человеческими мозгами.

Итак, в МиМ содержится фундаментальная информация по принципиальным вопросам устройства Мира.

Перед вами его краткое и фрагментарное изложение.

Триипостасное Божество: традиционная Троица (Её не знает Ветхий завет) — Божественный Отец, Божественная Мать и Божественный Сын — в виде креативглава четвёртая

СУББОТА

ного акта вне себя порождают Старшего и Младшего Сыновей (Сыновей Триипостасного Бога). Они, являясь отдельным сущностями, оформляют полярность Мира. Старший сын — Люцифер (Светоносец); Младший — Метатрон (Свет; «Стоящий за троном»). Старшему доверено по-отечески ухаживать за Младшим и носить его. Одновременно, получив разные знаки-заряды (Младший, конечно, плюс, а Старший, по необходимости, минус), Они в созданном по этой структуре многокомпонентном мире осуществляют динамическое развитие — своего рода шахматную игру; белыми, естественно, играет Метатрон, чёрными — Люцифер. Для мира нижних этажей Иерархии Они оформляют своё партнёрство за доской как оппонирование, драматически “раскрашивая” роли. Старшему приходится скрывать свои архангелические кудри за личиной, манифестирующей антропный пентоидный принцип, но в перевёрнутом (для отличия) виде. — И всё. На магните минусовый полюс не является “плохим”, а “contra” — на космическом уровне — значит просто “находящийся напротив”.

Объективирует эту картину мира ещё один эзотерический ключ — Кабалистическое древо.

Оно представляет собой симметрично расположенные в три Колонны десять сефирот (сфер, цифр), имеющих каждая своё название, смысловое качествование и символическое значение:

три правых сефиры (2 - 4 - 7) образуют Колонну Милосердия;

три левых (3 - 5 - 8) — Колонну Строгости;

средняя Колонна из четырёх сефир (1 - 6 - 9 - 10) называется Колонной Равновесия, причём над точкой пересечения с ней соединительного тяжа между Третьей и Четвёртой сефирами “зависает” таинственная дополнительная Одиннадцатая сефира Даат, через неё вся система, наложенная на некую материальную конкретику, трансцендирует в новую мерность.

Так что Булгаковские два Ведомства не “с потолка” взяты, хотя уж точно с потолка гностики. Обратите внимание на внутреннюю развёртку названий ВедомствКолонн: Воланд проявляет в своих действиях-деяниях не только строгость, но и глубочайшее понимание и возможность прославить “в вышних” (т. е. создать славу, независимую от переменчивых вкусов публики; когда почитают, даже переставая читать). “А вам скажу, — улыбнувшись, обратился он к мастеру, — что ваш роман вам принесёт ещё сюрпризы”.

Так же и Колонна-Ведомство Милосердия: Иешуа переполнен мудростью, а победа — греческое НИКА — пишется на всех иконах, изображающих Христа страдающего. Эти качества Главы Ведомства Милосердия прописаны Булгаковым с величайшей выразительностью и тщанием.

глава четвёртая

СУББОТА

Его книга гностически устойчива и абсолютно не фантазийна, ибо положена на многовековых накоплениях знания, познания-любви, а не в дикой сфере культового суеверия, где измочаленные попытками здравомыслия философы-неоплатоники начала нашей эры бросали своё знаменитое “верую, ибо абсурдно”.

Из писателей XX века никто так искренне, верно и глубоко не любил Христа, как Булгаков. Он служил Ему, Истине, как преданный паладин, он открывался Ему навстречу всем своим взыскующим подлинности сердцем.

И встреча произошла.

Тогда-то в Москву и засобирался профессор чёрной и белой магии.

Наступила пора принимать экзамен у мастера.

Перед нами запись этого экзамена (реконструкция моя. — ОК).

1. Вопрос: Какова общая структура Романа?

Роман построен по принципу орденской посвятительной лестницы в память об Учителе учителей, имеющей тридцать три ступени, соответствующие гностической полноте Кабалистического древа (двадцать два пути между сефирами, десять самих сефир плюс сокровенная сефира Даат). Соответственно Роман включает тридцать две главы (22+10) и Эпилог, являющийся тридцать третьим элементом системы.

Сумма глав разбита на две Части: Часть первая содержит 18 глав, а поскольку 18-ый аркан Тарота — Луна, то первая Часть в целом манифестирует лунный принцип. Луна — символическая планета Изиды, покровительницы визионеров и мистиков, мечтателей и поэтов — меланхоликов по темпераменту, романтиков и утопистов по мировоззрению. [По приверженности теме Луны творчество Булгакова напоминает музыкальную поэтику Дебюсси, с которой не совпадает вполне лишь по отсутствию малейшей центрированности у французского композитора.]1 Первая Часть — символический портрет Мастера, начинающий проступать одновременно с появлением Воланда, кого он угадал так же тчно, как и всё в своём “романе о Пилате”.

Часть вторая, состоящая из 15 элементов (14 глав плюс Эпилог), символически манифестирует Сатанаила соответственно 15-му Аркану Таро. Вторая часть — символический портрет Маргариты, начиная с “солнечной” Девятнадцатой главы, ей посвящённой, и кончая последним, принадлежащим ей высказыванием на пороге Вечного Покоя. Эти четырнадцать глав — своего рода гностический Маргарит, символически раскрываемый рисунком 14-го аркана Время. Поскольку ТемперансВремя манифестировано ещё дважды (в седьмой главе «Нехорошая квартира», номер которой — 50 — соответствует числовому значению 14-го аркана, и в четырнадцатой главе «Слава петуху!», где фактор времени является главной драматической пружиной повествования), общий характер Романа можно определить как “хорошо темперированный клавир в прозе”, тем более что темповая динамика и

Взятое в квадратные скобки является репликами со стороны (принадлежат мне. – ОК).

глава четвёртая

СУББОТА

шахматная хронометражность являются главными отличительными свойствами этого текста (см. схему).

Вторая Часть при смысловой компактизации даёт 6 перикоп: 1) гл. 19-24; 2) гл. 25-26; 3) гл. 27-28; 4) гл. 29; 5) гл. 30-32; 6) эпилог, что вместе с восемнадцатью главами первой Части образует сумму в 24 фрагмента текста, соотносимых с 24мя темперациями-тональностями хроматического звукоряда.

В свою очередь, эта “полноциферблатная” структура соответствует 24-м рунам Футхарка и 24 буквам греческого алфавита.

32 главы помещаются на половине шахматной доски (суммарное поле фигур и пешек обеих сторон изначальной игровой позиции). В этом случае Эпилог располагается на “сгибе” шахматной доски, магической черте, чире народных ритуальных игр. Это подлинно ось превращений, скрепа метаморфоз.

Такая чёткость архитектоники была достигнута не сразу: вначале в Романе было 37 глав, [видимо] хотелось зашифровать возраст автора ко времени начала работы; эзотерическая ясность пришла значительно позже.

2. Является ли структура Романа авторским достижением, только его воле принадлежащим?

Эстетика прихотливости долгое время казалась единственной и сакраментально неприкосновенной; деспотия театральной технологии заставила “быть изящным поглядывая на часы”, “быть искренним, не называя вещи своими именами впрямую”, “впадать в прострацию мечтательности, не переставая пребывать на стрёме” и т.д.

Постепенно на смену ей пришла другая эстетика: эстетика ясности и точности (в смысловом, а не метафорическом отношении), красота Истины, которая одна является истиной Красоты. Стало понятно, почему “единый план «Божественной комедии» есть творение гения”, по глубочайшему гностическому наблюдению Пушкина, явившего несколько великолепных образцов в этом роде (например, стихотворение «Осень»). Как только эта новая эстетика овладела автором в полноте, началось самодвижение словесной материи, выходившей из-под его пера. Solve и Coagula 15-го аркана срабатывали как природный магнетизм, выстраивая определённым рисунком реактивные на магнитность элементы романного полотна.2 Их взаимная “цепная реакция”, детонация, контактность поверх “не могу”, просвечивание и верификация часто оказывались неожиданностью для самого сочинителя.

Без самостановления материала одолеть такого рода сложности едва ли кому бы то ни было по плечу. [Быть гениальным и послушным — редкое сочетание, Булгаков обладал им в полноте.] Автор в русском эзотерическом прочтении это а(з) втор(ой), а первый — Бог.

В случае МиМ это особенно явно. Взять на себя больше — невыносимо.

Вот как оформил словом эту розенкрейцерскую сумму Владимир Шмаков: “Бог творит, Сатана очерчивает творение; Бог зиждет, Сатана осуществляет продление форм; Бог уничтожает, Сатана исполняет это уничтожение”.

глава четвёртая

СУББОТА

3. Сколько в Романе планов и какова их духовная топология?

Планов всего два: небесный и земной. Небесное обнаруживает себя как постояннодействующее начало, а не просто залегает “до времени” в латентном состоянии. Во всех главах Романа представители Высших Сил взаимодействуют с жителями Земли. И поскольку в 28 из них это Воланд со свитой3, взрывной характер движения повествования четырежды прерывается оглушительной тишиной Ершалаимских глав, где вроде бы ничего “сверхъестественного”, в Бегемотовом смысле, не происходит, но именно в этом “вакууме” звучат как гром тихие слова Иешуа (адекватизируясь с шахматно-эзотерическим понятием “тихий ход”), кричит “корвана-корвана” ласточка, разрывая перепонки в заплывших от мирского шума ушах.

Отсутствие малейшего намёка на трансценденцию в этих главах (даже когда проклинает Бога Левий Матвей) наполняет каждое движение Иешуа, каждое его сказанное в простоте слово авторитетностью и властью Надземного; и что тот самый бродяжка в “застиранном стареньком таллифе” возглавляет (оказывается!) Ведомство Милосердия, не удивляет. Пока ум возится с аргументами, душа уже давно узнала, признала и приветила.

Из своего надмирного далека Иешуа — уже Планетарный Логос — даёт распоряжения о судьбе Мастера и Маргариты, и даже рисунок поведения Воланда и его свиты тоже конституирован Им. Но у Воланда есть и полномочия, “выданные” ему непосредственно Отцом Небесным — это забота о Иешуа, защита Его интересов, лимитирование Его всепрощающего милосердия. Поэтому Иешуа вынужден просить и ходатайствовать перед главой Ведомства Справедливости о том или другом участнике “драмы человеческой истории”. И хотя Воланд никогда не отказывает Ему, контрдоводы, обеспеченные волей самого Отца Небесного, порой задерживают исполнение. Стратег Иешуа чувствует конечную победу ангелического в человеке, тактик Воланд урезонивает постоянно прорывающееся наружу звериное в аборигене. Так галактически медленно происходит — взаимодействием чёрных и белых фигур — замысел о человеке, фрагментом которого является Земная школа.

Пока на Земле персонально (воплощённо) действует сам Планетарный Логос, Воланд (и его свита) присутствуют в визуализированном действе инкогнитивно, анонимно, прикровенно. То мы чувствуем, что кто-то из них — ласточка, то почти узнаём самог под капюшоном Афрания (Толмая), а в одном из ранних вариантов текста Азазелло хвастал, что он самолично прирезал Иуду.

Однако постоянно сохраняется чётко выраженная эстетическая данность и творческая заданность:

Иешуа — картина, Воланд и его свита — рама к ней. Правильность такй акцентировки и “угадал” Мастер. [Благодаря этому читателю так легко дышится в гностическом интерьере этого текста.

Ершалаимские главы, верифицированные рассказом очевидца, перекрывают по линии духовной достоверности Канонические евангелия. Первым в этом убежГлава «Сон Никанора Ивановича», сцены с Иваном Бездомным в дурдоме и Грибоедове тоже ввинчены в вихрь сатанинского присутствия в Москве, что самоочевидно из текста.

глава четвёртая

СУББОТА

дается Иван Бездомный, пытающийся сверить по книжке рассказ профессора: “Но Матфей мало чего сказал о Пилате, и заинтересовало только то, что Пилат умыл руки. Примерно то же, что и Матфей, рассказал Марк. Лука же утверждал, что Иисус был на допросе не только у Пилата, но и у Ирода, Иоанн говорил о том, что Пилат задал вопрос Иисусу о том, что такое истина, но ответа на это не получил.

В общем мало узнал об этом Пилате Иван, а следов неизвестного возле Пилата и совсем не отыскивалось” (7; 107). Более просвещённый Берлиоз отреагировал на рассказ мгновенно: “— Только, знаете ли, в евангелиях совершенно иначе изложена вся эта легенда, — всё не сводя глаз и всё прищурившись, говорил Берлиоз.

Инженер улыбнулся.

— Обижать изволите, — отозвался он. — Смешно даже говорить о евангелиях, если я вам рассказал. Мне видней” (7; 234-235; курсив мой. — ОК).

Настоящее, прошлое и будущее существуют только в структуре л и н е й н о г о пространства-времени.

Крупномасштабное ц и к л и ч е с к о е пространство-время даёт уже круги повторяемости: малые — эпохи (2160 лет) и большие — циклы Миротворного круга (25920 лет, т. е. 2160r12). Это на них намекает профессор (инженер, консультант), рассуждая об управлении человечеством на Земле. Действительно, величина человеческой жизни, её динамика (т. е. изменчивость) не позволяют планировать чтолибо даже в пределах малого круга, не говоря уже о Большом миротворном. Логический дискурс иностранца убийствен своей доказательностью, вернее, эзотерической показательностью. Однако “лягушачья перспектива” поэта и редактора, мелкоскопичность их оптики не дают им возможности сфокусироваться на аргументах собеседника и воспринять его доводы как руководство к действию (а следовало бы; сравните с поведением Мастера на очной ставке с тем же персонажем).

Есть ещё высшее, трансцендентное, м и ф о л о г и ч е с к о е пространствовремя; в реалиях МиМ то, где располагаются оба широкоизвестные ныне Ведомства с их Главами и сотрудниками, их эпицентрами и периферией (знаменитый по Роману Покой). Для профанного сознания, неспособного глядеть “сквозь штакетник забора” (т. е. на панораму за ним), о н о этим забором от толпы экранировано, — а значит и не существует (как не существуют для некоторых видов хищников неподвижные объекты). Поэтому вполне можно чувствовать себя — по отношению к Небесам — кошкой, гуляющей сама по себе. “Кепка и сапоги” — как описывал двумя словами человека толпы Булгаков. “...Человечество само заботится об этом и в эволюционном порядке каждый год упорно, выделяя из массы всякой мрази, создаёт десятками выдающихся гениев, украшающих земной шар” (49;

133). Профессор Преображенский4, кому принадлежат эти слова, терпит поражение перед лицом крупномасштабности, а о мифологическом пространстве-времени (пятое измерение Романа) и говорить нечего. Убийственная ирония Булгакова по поводу культа связана именно с тем, что существо пятого измерения было “пере

<

Так же как изобретатели Персиков и Ефросимов.

глава четвёртая

СУББОТА

писано” церковниками языком мирской трёхмерности и даже, для простонародья, доведено до двухмерной олеографии, где зато отыгрались на позолоте и подрисовывании глазок. — Ещё бы, каков приход, таков расход, — а это (для них) главное.

Не правда ли, вроде бы абсолютно ничем не примечательный “бродячий философ” мыслит крупномасштабно: “Я полагаю, что две тысячи лет пройдёт ранее...

— он подумал ещё, — да, именно две тысячи, пока люди разберутся в том, насколько напутали, записывая за мной” (7; 113).

Тот, кто был радостью для всех, с Ним общавшихся (“Боги, какая улыбка!” — думает Пилат, глядя на арестанта.), был превращён в мрачного экзекутора страшного суда второго пришествия. Профаны и вздыхают с облегчением: “Фу!.. — пронесло”, если после катаклизма небеса не разверзаются и никто не нисходит. И это — христиане! Вспомним для сравнения “язычника” Пилата, кто дважды двенадцать тысяч лун беспрерывно и напряжённо ожидает встречи с арестантом, чтобы договорить недосказанное. Когда очередное полнолуние обманывает его, он безутешен. Именно такое, ненормальное, положение вещей побуждает Булгакова взяться за перо глашатая Истины. Только под этим пером всё встаёт на свои места и приобретает правильные пропорции. Поэтому планы в произведении соответствуют реально существующим.]

4. Являются ли Ершалаимские главы самостоятельным “произведением в произведении”?

Нет. [Булгаков разбросал материал Второй главы, увеличив его, на четыре главы окончательной редакции. Ершалаимские фрагменты инкрустированно встречаются и в других главах. Ильф в середине 30-х предлагал Булгакову напечатать Роман без “древних” глав — тот отказался. Ныне у некоторых недалёких смаковщиков возникает обратное, не менее неприемлемое поползновение: если не публиковать, то хотя бы обсуждать отдельно этот “четырёхглавый” фрагмент.

Но! Совершенство Булгаковского текста заключается в том, что это откровение не только о Иешуа-Иисусе, но и о Воланде-Люцифере. Причём, если (в рассказе) истинные пропорции Иешуа устанавливает Воланд, то истинные пропорции Воланда — Иешуа. Вспомните: “Отпустите его! — вдруг крикнула Маргарита....

...Воланд ответил спокойно:

— Вы опять просите? — Он рассмеялся. — Вы нарушаете уговор!

— За одну луну терпеть сотни и тысячи лун, это жестоко... — сказала Маргарита.

— Это всегда так бывает, — отозвался Воланд, — но я успокою вас. Просить вам за него не нужно. За него уже попросили ранее вас...

— Иешуа! Иешуа! — в восторге закричала Маргарита” (6; 285).

Сентенции, произносимые Воландом, носят абсолютный, “межведомственный” характер. «Всё будет правильно», «рукописи не горят» да и только что прозвучавшее «всегда так бывает» не являются афоризмами-мотто в прямом смысле слова;

это, скорее, инвективы, приказы, обеспеченные деяниями, и они не удачно сказанное красное словцо, а подготовленный всей суммой текста сгусток истины, её бессмертный кристалл, выпавший из перенасыщенного мыслью произведения. А «все глава четвёртая

СУББОТА

люди добрые» — тот самый кристалл, через который человечество когда-нибудь будет глядеть на солнце. Нечто подобное заявлял и масон Горький в письме сыну:

“Нет злых людей, есть только озлобленные”.

Откровение о Сатанаиле в МиМ не менее громоподобно, чем откровение об Иисусе Христе. Впервые в художественной литературе, поднятой на вершины эзотерики, прозвучала благая весть о божественном помощнике Планетарного Логоса — Сатанаиле, развернув евангелическое — почти забытое — Иди за мной, сатана.

Нет-нет, за человеческую историю он не отстал от Него ни на шаг. Это он не дал растерзать Его остервенелой толпе; это он сорганизовал Его “поклонников” (евангелические “мужи благоговейные”); это он спас Его руками этих святых людей, чем и обусловлены посмертные Его явления...

Но это — уже другая история. Ещё ненаписанной книги.]

5. Если МиМ — евангелие, то каким образом предполагалось его проповедование?

После изобретения Гуттенберга снующие среди толпы апостолы перестали быть единственной формой трансляции трансцендентальных сведений. Правда, оформить Истину широковещательными возможностями печатного слова долго не решались: малотиражность не использовала потенциальные возможности станка, а тиражность, требующая для своей реализации повышенного спроса, досталась преимущественно прессе, которая для поддержания себя “на плаву” должна была постепенно становиться всё более жёлтой. [Этот цвет Булгаков “проработал” детально.] Беллетристика же набирала читателей, делаясь всё более занимательной и пикантной.

Соединить высокое с широтой охвата долго никому не удавалось. Но неслучайно корешом Гуттенберга был Иоганн Фауст: магическая сердцевина изобретения постепенно вышла наружу. Гёте недаром потревожил тень великого мага: русские носители орденской идеологии подхватили начинание гениального масона;

Пушкин своим «Пророком» спроектировал Достоевского, а тот своим феноменальным дарованием вывел беллетристику без потери тиражей на вершины мирового гнозиса и духовной культуры. Человек, воспитанный искусством такого рода, был способен не только обучаться, фанатически вызубривая прописи, но на основе привитых навыков, образованного сердца, отточенного ума самостоятельно разбираться в материале. Этих уже появилась возможность экзаменовать, подсовывая им и фальшивые варианты в расчёте на проницательность и методологическую зрелость. Это уровень подмастерья, и Европа наполнилась странствующими подмастерьями, распевающими свои весёлые песни5. Никогда дотоле не читало с такм увлечением серьёзное серьёзное таке количество людей. Десятки Преображенского обросли сотнями и даже тысячами, не поклонников, нет — сотрудников. Тогда-то и стали близиться к завершению отпущенные Иешуа человечеству на уразумение ошибочности предыдущего своего блуждания во тьме две тысячи лет.

Это нашло отражение в «Песнях странствующего подмастерья» Густава Малера.

глава четвёртая

СУББОТА

“Добрые люди... ничему не учились, поэтому перепутали всё, что я говорил” (6; 27).

Это звучит перед вердиктом о двух тысячелетиях.

Это объясняет, да, но мало оправдывает.

[Булгаковское “Дикий мы, тёмный, несчастный народ” (16; 60) есть толкование перечислением: дикий, поэтому-то тёмный, потому и несчастный. И без аватарного вмешательства не обойтись. Действительно, потому тёмный, что дикий — или потому дикий, что тёмный? Это излюбленное Булгаковым рондо называется дурная бесконечность взаимных отсылов. Экзюпери зафиксировал нечто подобное в сцене с пьяницей из «Маленького принца». Поэтому абориген модифицируется не уговорами, а долгой благой селекцией. Пилат справедливо указывает Иешуа, что в случае с Иудой Он потерпел поражение. Но — тем хуже для Иуды. Полезность сексота сказалась хотя бы в том, что всё произнесённое Иешуа было тщательно запротоколировано. — И тем самым дошло до потомства. От этой записи Иешуа не “открещивается”, как от козлиного пергамента Матвея. — Вот трагедия! — Кто может — не хочет, кто хочет — не может. Высшим Силам всегда приходится решать непростые задачи.

Булгаков, пропагандируя Истину, нашёл ключ к сердцам миллионов. И то сказать — маг слова, “златоуст”6 — почище самого Иоанна.

Дело не только в массовости. Булгаков сделал по ходу дела несколько принципиальных эзотерический открытий, вошедших в мировую гностическую идиоматику, вроде летучего «рукописи не горят», по глубине и популярности (“у всех на устах”) не уступающего Пушкинскому «Гений и злодейство — две вещи несовместные».]

6. В названии Романа под разными обозначениями до последнего варианта фиксировался Сатанаил-Воланд; почему же в конце концов его там не осталось?

Текст задумывался как “роман о сатане”, где дьявол выступал в качестве героически-романтического героя с неограниченными трансформативными возможностями. За густой смеховой завесой должна была скрываться некая философичность в стиле «философских повестей» Вольтера с сатирической осью сатана против сутаны, подводя под последнюю и неокультовую фанаберию гегемона. Главным действующим лицом предполагал быть сам автор, только прикрытый карнавальной маской. Но “чаяновщина” нечаянно начала превращаться из лёгкого ветерка в ураган, маска неожиданно стала оживать, пластика обернулась мимикой, жесть — жестом, шутка — жутковатым фантазмом. Дальше — больше: рождённые фантазией автора персонажи сравнялись по живизне со списанными с натуры московскими обитателями, а потом и превзошли их. Постепенно возникла иллюзия, что евангелие правды может быть произнесено устами Воланда и оставлено в материи Романа как устный текст.

Так называет его Виктор Лосев (см. 49; 5).

глава четвёртая

СУББОТА

Не тут-то было. Авторская демиургическая фиксация этого текста оказалась эфемерной, а в силу принципиальной фантомности персонажа, несмотря на всю его правдоподобность, и безответственной. Информация такого чрезвычайного значения должна быть написана кровью, и за неё надо отвечать головой. Ответил же головой за дезинформацию Берлиоз...

И тогда настоятельно потребовался внутрисюжетный носитель слова, автор второго порядка “с ограниченной ответственностью”. — Так появляется Мастер.

Ещё ранее потребовалась “хозяйка бала” у Сатаны, с ярко выраженными ведьмовскими наклонностями и специфической структурой личности, — капризная, удалая, авантюрная, — одним словом, королева. — Так родилась Маргарита.

Оставалось их свести между собой. Это даже в окончательном тексте получилось слабо аргументированным, хотя для убедительности пришлось прибегнуть к реалиям собственной судьбы. Отсюда возникли невольно спровоцированные “догадки” читателей об автопортретности Мастера, абсолютно не соответствующие действительности. Если бы это было так, Мастер бы появился уже в первом варианте Романа. Мастер же из всех центральных персонажей текста появился последним.

Слабая эротическая мотивированность “любовной истории” болела и ныла до тех пор, пока вся структура произведения не перешла, укрупняя масштабы, в чисто космический план. Мастер — мифотворец и ясновидец, Маргарита — ведьма...

“Нуль секса” запрограммирован в Романе так же, как у Достоевского в «Идиоте» в связи с Мышкиным.

“Нуль секса” имеет место и в отношениях героини с Мессиром и рыцарями его свиты. Раскручивать любовную интригу на таком отрицательном качествовании очень сложно: Маргарита получает чувственное удовольствие, прижимая к себе и поглаживая возрождённый роман Мастера, который она любила гораздо больше, чем он, и если внимательно приглядеться — и гораздо больше, чем его. Это совсем не эротическая, но агапическая история с креативной начинкой в её потаённом нутре. И посмертное соединение “любовников” опятьтаки с “нулём секса” навсегда (“Значение слова «навсегда» понимаешь ли?”) выглядит абсолютным и полным счастьем для обоих.

Пока шла работа над Романом, они превратились постепенно в символыолицетворения: она — Солнца, он — Луны. Она вся — активность, энергичность, жертвенность; он — меланхоличность, пассивность, созерцательность. Оттого-то командует всем Маргарита, хотя мэтром считается он. Если такие необыкновенные женщины устают от их подопечных “хозяев” (как правило по естественной причине усталости материала), то горе избраннику — ему никогда не выбраться из брани. [Поэтому Булгаков заблаговременно переводит неустойчивую в равновесном отношении пару по ту сторону бытия. Ведь и Настасья Филипповна стала под стать Льву Николаевичу только “в совершенстве смерти”. Интересно, сможет ли Маргарита в Покое печатать под диктовку (как Елена Сергеевна) роман об Алоизии Могарыче, как присоветовал Мастеру Воланд? Связь Маргариты с романом Мастера чисто ситуационна. Если б роман был напечатан и они с Мастером, ставшим знаменитостью, укатили на новые “сто тысяч” за границу нежиться на пляжах глава четвёртая

СУББОТА

(ну хоть бы рядом с Замятиным), никакая добропорядочность поведения (даже с регулярным посещением церковки) не спасла бы ситуацию от пошлости, а Маргариту — от взрыва.

Другое дело Булгаков и Елена Сергеевна. Он написал Роман не потому что, а вопреки, да и она чувствовала себя за пишущей машинкой увереннее, чем за столиком ресторана. К светской жизни тянулась Шиловская — Елена Булгакова писала “письма на тот свет”. Маргарита — это не рисунок личности, а роль; после бала у Сатаны даже Наташа “не желает обратно”. “Королева Марго” не может готовить на кухне и подметать пол; ведь Маргариту Николаевну выбирают из других Маргарит только потому (Тс-с! — сказал бы Булгаков, — это пока секрет!), что она стала избранницей Мастера, который написал “роман о Пилате”, в тюрьме, которую построил Сосо.

Вот почему — «Мастер и Маргарита». Идеи Романа получили своих материальных носителей, не став “частным случаем” по причине библейской высоты замысла.]

7. Почему мастер безымян?

Долгая конспиративная алтонимность (Турбин, Голубков, Максудов) должна была в момент кульминации выйти на какой-то новый уровень: или орденское священное переименование, или... полную безымянность в атмосфере убойного тоталитаризма. Это сродни молчанию Иисуса на допросах в синедрионе (“в ответ Иисус улыбался...”7). Кроме того, анонимность Мастера сугубо публична (Иван — “публика”); невозможно представить, что при знакомстве с Маргаритой он представился: “Мастер. Можно просто: Мася”.

Есть во всём этом более важный трагедийно-автобиографический момент: затравленный “цепными псами” режима бывший историк боится своего имени как сигнала к мгновенной атаке на “воинствующего старообрядца” (быстрота, ярость и первенство в нападении шли в зачёт при получении мзды). [Из этих же соображений Булгаков пытался опубликовать «Манию фурибунда» под псевдонимом К. Тугай; но уже тогда он понял: как ни тужься — всё напрасно. Его вынюхивали, выведывали и вычисляли с тщанием, намного превосходившим его потуги.] Это не конец.

В аспекте русского прочтения слова автор как аз второй (я — втор), Мастер всё более убеждался, что он только орудие и исполнитель, своего рода “скрипка Страдивари”, тогда как подлинными “сочинителями” являются представители Высших Сил, от Них и высота, и глубина, и ёмкость произведения. [“Я ни за что не берусь уже давно, так как не распоряжаюсь ни одним моим шагом, а Судьба берёт меня за горло” (16; 274; курсив мой. — ОК). А почему — за горло? Потому что тянуло благоденствовать и благодушествовать, вести светскую жизнь, бражничать и острить с гостями. — Разве такова жизнь для избранников и пророков, призванных и наделённых даром? Харизма — греческое слово, а не русский вульгаглава четвёртая

СУББОТА

ризм. — Деваться некуда, оставалось лишь соответствовать. Самоотверженное служение означает полную потерю себя, в том числе и своего имени. Вопль “Бог знает!” — об этом.]

8. В Романе много музыкальных аллюзий. Почему?

Музыка — это игра чисел, а не холодный дискурс, как математика. Музыка — идентификат волновой структуры мира и её манифестация. Музыка — совокупная игра муз, их проявление.

“Санчо. Куда вы смотрите, сеньор?

Дон-Кихот. На солнце. Вот он, небесный глаз, вечный факел вселенной, создатель музыки и врач людей” (6; 396; курсив мой. — ОК).

Перед нами огненный гимн, играющий бликами в медных; одновременно и засурдиненное пиано процеженного сквозь вату тишины лунного света. “Музыку нельзя не любить. Где музыка, там нет злого”. Это тоже Дон-Кихот.

Как же — без музыки?

[О юношеском увлечении музыкой, желании стать оперным певцом уже говорилось. В детстве Булгаков освоил рояль, учился игре на скрипке. О закатных его годах: “Сочиняя либретто оперы «Минин и Пожарский», он усаживался за рояль и пел арии на какой-то невообразимый собственный мотив... Он подгонял текст под ритмическую прозу и сам собой играл в оперного певца, композитора, изображал оркестр и дирижёра” (36; 638).

Выразительна музыкальная партитура к «Бегу»: “Глухой хор монахов из подземелья, многокопытный топот, мягкий удар колокола, нежный медный вальс, под который уходит конница Чарноты, лязганье, стук, страдальческий вой бронепоезда и могильная тишина, нежные голоса поющих телефонов и оглушительный их треск, ария безумного Германа из «Пиковой дамы» и «странная симфония» Константинополя, в которой «Светит месяц» сплетается с турецкими напевами, теноровые крики продавцов лимонов и вторящие им басы разносчиков буйволиного молока, залихватские марши гармоней и тихие капли падающей воды, шарманочная «Разлука», голос муэдзина, летящий с минарета, и хор, распевающий песню о Кудеяре-атамане...” (52; 177).

Раскрытый на рояле клавир «Фауста» стал эпиграфом ко всей жизни Булгакова.

Шервинский обольщает Елену бесконечными фиоритурами из «Демона» Рубинштейна. Де Бризар заходится на “трёх картах” из «Пиковой дамы» Чайковского, а Козиха в Москве утопает в звуках вальса его же «Евгения Онегина». Фанфарон Хлестаков оглашает “криком медных” страницы сценария «Ревизора», а МиМ по существу представляет собой классический концерт для Фагота с оркестром (в одном случае — и хором).

Роман построен на комбинации мажора и минора. В качестве первого (в понятийном плане) выступают Большие (Мажорные) арканы Таро; в качестве второго — минорные, малые: четыре “картинки” четырёх мастей (король, дама, рыцарь, валет) и номерные — от единицы (ас — туз) до десятки. 37 глав первого варианта Романа включали идеографическую полноту Тарота: 22 Мажорных аркана + 4 карглава четвёртая

СУББОТА

тинки “хозяев” мастей (король жезлов, дама чаш, рыцарь мечей и валет денариевпантаклей) + 10 номерных карт соответственно десяти сефирам Кабалистического древа + секретная сефира Даат. Всего 37 структурных единиц.

Есть ещё и фамилии композиторов, в обилии разбросанные по страницам Романа, во главе с Берлиозом и Стравинским. Кучно они “положены” на балу у Сатаны, но музыка Шуберта, как камертон Вечного Приюта, как абсолютная мелодика Покоя, перекрывает собой всё. Если же учесть, что среди сочинений масона Моцарта были три (B-dur, B-dur, C-dur) концерта для фагота с оркестром, а редкостный в то время инструмент, контрфагот, он включил в свою Траурную масонскую музыку (К 477), то музыкальная константность Булгаковского творчества становится самоочевидной. Правда, юмор и сатира плохо вяжутся с торжественным мелосом классики8; на этот случай у “писателя из Киева” был припасён фокстрот «Аллилуйя», с ним, своего рода курьёзным ручным монстром, Булгаков прошагал всю свою жизнь.

Не надо забывать, что как драматург, сценарист и либреттист он был погружён в стихию живой музыки. С ним общались, договаривались о сотрудничестве и вступали в рабочие отношения Прокофьев и Шостакович, Шебалин и Асафьев, Василенко и Глиэр, Дунаевский и Соловьёв-Седой, Самосуд и Мелик-Пашаев. С ним, через посредников, вёл переговоры Алессандро Моисси, гениальный мастер мелодекламации и сценического речитатива, лучший исполнитель специально для него поставленной музыкальной монодрамы по «Фаусту» Гёте. Моисси мечтал сыграть Булгаковского Мольера.

Музыкальная терминология в текстах Булгакова не экстравагантное включение, а важный понятийный инструмент, позволяющий расширить поле серьёзных гностических проработок. Синкопы и вальсирование — целые темы Булгаковского образного хозяйства. Главный дирижёр драматического театра Ликуй Исаич, знающий что такое пони-мать с полуслова, атакует начальство ответной услугой “по ещё восходящему мячу”. Это — высший класс пластической живописи в стиле “холуй”.

Воланд появляется в Москве в виде некоего вальяжного, “всемирного” бассопрофундо в сопровождении вертлявого регента, в задачи которого как бы входит постоянно и повсеместно набирать хозяину для аккомпанемента — хор и для аплодисмента — публику. Эта музыкальная компания с шубертовским репертуаром почему-то оккупирует для своих выступлений московскую телефонную сеть, предпочитая давать публичные концерты без напряжения голосовых связок.

Есть и музыка для мужика. Ансамбль гармонистов пилит воздух на балу у Сатаны «Светит месяцем»; он прибыл прямиком из Константинополя, где оглашал воздух, глуша муэдзинов, во времена «Бега». “Ликуй Исаич-два” из Варьете являРедкие исключения: Деревенская симфония и уже упомянутая ария онемевшего Папагено из «Волшебной флейты» Моцарта; симфония «Сюрприз» Гайдна, его же Детская симфония; Кофейная кантата Баха.

глава четвёртая

СУББОТА

ется лучшим в мире исполнителем симфонического переложения известной песни «У самовара я и моя Маша», что он и демонстрирует в заключение “сеанса чёрной магии” по убедительной просьбе факиров.

И совсем уже сюрреалистично во второй половине 30-х годов знакомыми четы Булгаковых стали супруги Любовь Орлова и Григорий Александров с их сногсшибательным «Нам песня строить и жить помогает» — ну, в общем, весёлые ребята.

— Бог сподобил, Коровьев помог. Музыки в доме прибавилось.]

9. Случайно ли появление в Романе шахматной темы?

Шахматы как гностический код давно привлекали внимание орденской мысли.

Мистика 64-х клеток, символики и игрового достоинства фигур, математики системы ходов, почти бесконечное разнообразие игровой комбинаторики сообщают им тот элемент сверхреального, что издавна делал чатурангу-шатранг-шахматы атрибутом мудрецов, мыслителей, кудесников, магов. Китайские “шахматные домики” представляют часть гораздо более высокой и изысканной культуры, чем “домики для чайной церемонии” (почему первых нет в маргинальной по отношению к “бастиону совершенномудрых” Японии). Шахматы — игра атлантов, и поэтому известна в Египте со времени основания (судя по изображению их на росписях, рисунках на папирусах, графитти). [Булгаков чувствовал эту тайную мистику игры, любил её и с ранних пречистенских времён имел несколько постоянных партнёров. В 20-е годы игра в шахматы была признаком аристократичности, почти единственно дозволенным официально, каким ещё можно было выделяться в унылой среде гегемона, играющего в примитивные простонародные шашки. Отсюда булгаковская ирония по поводу “графа” Николая Николаевича (пречистенского его приятеля Н. Н. Лямина) и комическое сопоставление его с “поли-графом” Шариковым.

Что касается эзотерики, то шахматы имеют несомненную связь с минорными арканами Тарота в семантике и расположении фигур. Но главное в шахматах 64клеточная доска-насик, её невероятные гностические возможности пока исследуются. В советском государстве шахматы оставались единственной «гностической машиной», пользоваться которой было непредосудительно. Эксперименты Булгакова со спиритизмом едва не кончились для него плачевно, а приятели, участвовавшие в “сеансе”, пострадали, несмотря на пародийный характер всего предприятия. На шахматах он “отводил душу” (упражняясь в роли Вергилия, в этом амплуа он выступает с 40-го года и до сих пор).

Так, занося руку с конём для очередного хода, он вдруг задумывался о том, как непрямолинейно и неординарно трактует рыцарское поведение эзотерика в отличие от тупого профанного стереотипа “закованного в латы колуна”.

И в «ДонКихоте» появляются следующие сентенции:

“Дон-Кихот. Ах, как я рад, что дело кончилось благополучно! Ты был на волосок от смерти! Очень хорошо, что ты догадался сдаться! В отчаянных положениях самый храбрый бережёт себя для лучшего случая.

Санчо. Я — храбрый, но я сразу догадался, что нужно сдаться...” (6; 339).

глава четвёртая

СУББОТА

А спёртый мат? — Положение, когда “осталось только материться”? Булгаков испытывал его на себе несколько раз. Отрывок письма к брату Николаю 24 августа 1929 года: “В сердце у меня нет надежды....

Вокруг меня уже ползёт змейкой тёмный слух о том, что я обречён во всех смыслах.

В случае, если моё заявление будет отклонено (о выезде за рубеж; так и случилось. — ОК), игру можно считать оконченной, колоду складывать, свечи тушить.

Мне придётся сидеть в Москве и не писать, потому что не только писаний моих, но даже фамилии моей равнодушно видеть не могут.

Без всякого малодушия сообщаю тебе, мой брат, что вопрос моей гибели это лишь вопрос срока, если, конечно, не произойдёт чуда. Но чудеса встречаются редко”.

И так далее. Шахматное прочтение некоторых заезженных слов и понятий позволяет найти эзотерический ход в казалось бы глухой стене. Например, выражение едва-едва: движение с ленцой, но всё же движение. — Неправда! — На самом деле е 2-е 2 — псевдоход, поднятая и опущенная на место фигура, невозможная по правилам игры вещь.

Так что “подкованность” в “ходе конём” сыграла в творчестве Булгакова огромную роль.]

10. Какова в структуре Романа природа зла и каковы условия его бытования?

В естестве человека соединены разнородные начала: дух и косная материя, звериное и ангелическое. По условиям креативного производства при низком творческом статусе художника изначального материала должно быть намного больше (в десятки и сотни раз), чем конечного продукта — для возможности реализовать прихотливость и свободу выбора. Это только до поры.

Когда свинство в человеке будет до конца изничтожено и он перестанет затаптывать перлы в песок, предпочитая им тёплую навозную жижу, тогд мы увидим в алмазах не только всё небо, но и всю землю. Земной творец станет брать для работы первый попавшийся под руки кусок материала, ибо в дело будет годиться каждый — и все. Случится это не ранее, чем великий тезис Иешуа «все люди — добрые» эволюционно — для масс, но революционно — для индивидуальностей приведёт к наполнению понятия ВСЕ р е а л ь н ы м содержанием.

Пока же Его невероятный завет читается так: только все добрые на земле — люди. Тогда — «царство божие среди нас» (людей). Значит, лишь «мужи благоговейные» собственно люди, остальные — недочеловеки, или прямая нелюдь. Не удивительно, что они не добрые. То есть злые. Иуда это подтвердил, а своим человекообразием ввёл в заблуждение даже Великого Провидца. Вернее, Провидец исходил в своей доверительности при беседе из финальной ситуации, именно там был сфокусирован Его взгляд. Дальнофокусность и обличает в нём Главу Ведомства Милосердия. Он смотрел не на, а сквозь Иуду. И видел один свет.

глава четвёртая

СУББОТА

Пока квазиантропосы жируют на фоне мучащихся собственно людей, они, нагло похлопывая себя по ляжкам, говорят об “умении жить”. Когда же неленивым избранникам судьбы Высшие Силы раздают “золушкино приданое”, мразь (по Преображенскому) от злобы стирает зубы до дёсен. Поскольку “блага” преходящи, а “хрустальные башмачки” нет, то шариковы вечно чувствуют себя обманутыми, требуют сначала “справедливости по Швондеру”, затем, проев поделённое, сохранённое “непьющими” всё снова переподелить. “— Пусть, сволочи, делятся побратски”. Это — зауряд, обыдёнщина, злоба дня.

Однако ни в природе, ни в небесах никакой злобы нет. Хищник поедает то, что ему предназначено экосистемой и терпеливо ждёт, пока эволюция сделает его вегетарианцем. Приматы, медведи и некоторые другие виды всеядных хищничествуют только при крайней необходимости. Они уже “дышат в спину” человеку, ревниво поглядывая на него.

Небеса же недаром испоконно называют космосом, т. е. красотой упорядоченности (неслучайно издавна существует понятие Гармонии Мира), чтобы в них подозревать грязные кухонные перепалки, так ядовито прописанные в Романе.

Вспомним сцену в кухне:

“Маргарита… прислушалась, что говорили две домохозяйки.

— Вы, Пелагея Павловна, — грустно покачивая головой, говорила та, что кашу мешала, — и при старом режиме были стервой, стервой и теперь остались!..

— Свет, свет тушить, тушить надо в клозете за собою! Тушить надо, — отвечала резким голосом Пелагея Павловна, — на выселение на вас подадим! Хулиганьё!

— Пельмени воруешь из кастрюль, — бледная от ненависти, ответила другая, — стерва!

— Сама стерва! — ответила та, что якобы воровала пельмени.

— Обе вы стервы! — сказала Маргарита звучно.

Обе ссорящиеся повернулись на голос и замерли с грязными ложками в руках.

Маргарита повернула краники, и сразу оба примуса, зашипев, умолкли.

— Ты... ты чужой примус... будешь тушить? — глухим и страшным голосом спросила Пелагея Павловна и вдруг ложкой спихнула кастрюлю соседки с примуса. Пар облаком поднялся над плитой. Та, у которой погибла каша, швырнула ложку на плиту и с урчанием вцепилась в жидкие светлые волосы Пелагеи Павловны, которая немедленно испустила высокий крик «Караул!». Дверь кухни распахнулась, и в кухню вбежал мужчина в ночной сорочке и с болтающимися сзади подтяжками.

— Жену бить?! — страдальчески спросил он и кинулся к сцепившимся женщинам, но Маргарита подставила ему ножку, и он обрушился на пол с воплем.

— Опять дерутся! — провизжал кто-то в коридоре, — звери!

Ещё кто-то влетел в кухню, но уж трудно было разобрать кто — мужчина или женщина, потому что слетела кастрюля с другого примуса и зловонным паром как в бане затянуло всю кухню.

глава четвёртая

СУББОТА

Маргарита перескочила через катающихся по полу в клубке двух женщин и одного мужчину, схватила щётку, ударила по стеклу так, что брызнуло во все стороны, вскочила на щётку и вылетела в переулок. Вслед ей полетел дикий уже совершенно вой, в который врезался вопль «Зарежу!» и хрустение давленного стекла” (7; 345-346).

Комментарии, как говорится, излишни.

[Материализуясь, духи злобы, исходящие от неразумно себя ведущего “человека разумного”, образуют агломератно составленных фантомных, но абсолютно реальных “духов зла” (вроде чайного гриба в спитом чае). Кроме того, есть своеобразные “духи стихий”, чья время от времени возникающая активность (без малейшего “злого умысла”) бывает для живых существ катастрофична (извержение вулканов, землетрясения, ураганы, засухи, эпидемии и т. д.). Есть притяжение бездны, риска, жребия, азарта, куража, действующие на душу человека, как загар на кожу.

Есть лярвические уродцы посмертно “несостоявшихся”, бескрылых духов, весёлые из них шкодничают полтергейстами, а унылые являются привидениями. Есть люди, обвыкшие в зле, закосневшие в нём, тогда им присваивается наименование “нелюдь”, как плодам без завязи — пустоцвет. Конечно, это не суд, а только рассуждение, но история подтверждает справедливость такого вердикта, изобретённого для лучшей общежитийной ориентации. В конечном счёте энергия зла распадается и в этих душах, хотя период их даже “полураспада” слишком велик. Приходится Воланду проветривать эту траченную “бемолью” заваль, терпеливо избывая их остаточную злоботу. Что делать… — Сказано: все люди добрые. По ту сторону бытия это должно же быть реализовано! Необходимость заставляет глотать псифилис реверансов и терпеть буффонадно-лихорадочный бал.]

11. Какова в аспекте МиМ духовная топология мифологического пространства-времени?

Это не открылось, а только приоткрылось автору. И вот что можно сказать по поводу увиденного.

Два Ведомства перекрывают собой традиционные условные наименования Inferno и Paradiso, оставляя Покою “ничейную полосу” Purgatorio (для гностических её преобразований ортодоксальная мифология в силу убожества вообще не годится). Основное отличие двух структур — принципиально. В Дантовой модели главы “отсеков” обладают лишь номинально заглавной функцией, тогда как Главы Ведомств Романа активно взаимодействуют с земным бытием, интересуются новостями и реагируют на них, т. е. поступают как деятели. [Сравним хотя бы торчащего как пень Люцифера Inferno с деловитым и собранным Воландом МиМ, и одно это сделает ясной картину. Иисус Христос, читающий с интересом в своём надмирном положении свеженаписанные литературные опусы — т а к о е е щ ё н е т в о р и л и ч е л о в е ч е с к о е в о о б р а ж е н и е и р у к а. Но с какой радостью откликается на это человеческое сердце, как мгновенно узнаютверифицируют это человеческий разум и душа! И дело не только в гениальной интуиции Булгакова, но и в расстоянии, пройденном нами, людьми, на встречу с Тем, глава четвёртая

СУББОТА

кого мы так опрометчиво и дико в своё время не признали. — Газет, конечно, не листает, но «рукописи, которые не горят» изучает внимательно. Одно слово — Пастырь Добрый, а не позирующий в президиуме или в окладе набоб на о-очень большом окладе. Ничего выспреннего, тщеславного, подозревающего, мстительного. Нет, т а к о г о, с сердцем наружу, безусловно, надо охранять, заботиться и лелеять. — Спасибо Воланду & С°. Воистину, Свет Миру требует тщательного ухода, а от людей — не дождёшься, каждый занят своей керосинкой.] Поэтому Ведомство Милосердия, в отличие от рая, не мемориал, не пантеон — бесконечные ряды позлащённых тронов с восседающими на них “всеми святыми”, просто тронуться можно от этой картины! — А ведь именно так выглядит рай на фресках Дмитровского и Успенского соборов во Владимире. Изощрённейшая мысль изографов-богословов ничего не смогла изобрести поверх этой монотонности и статуарности. Правда, “дяденьки” раздувают ноздри и сверкают глазами… но дальше что? Обязательно должно быть это самое “дальше”, иначе получается, что жизнь продолжается уже без них. Продолжается себе как ни в чём не бывало.

А это говорит о многом.

Интересна структура Ведомства Справедливости в духовной архитектонике Романа. Во-первых, у Воланда-Люцифера есть несколько помощников, выполняющих функции “действующих замов”. Это главный церемониймейстер Фагот, он же отбывающий епитимью за неудачную шутку рыцарь, исполняющий эту должность временно. Возникает естественный вопрос: жив этот “фиолетовый рыцарь” или уже мёртв? В аспекте символической логики повествования грех его невелик (т. е. не является оскорбительным кощунством против возлюбленного Сына Божия Люцифера), но тем более досаден как проявление непонимания подлинного положения вещей в духовной сфере. В отличие от Мастера, кто свою “слабину”, страхи, неуверенность, отступничество от романа будет избывать в Покое, находящемся, судя по репликам, в ведении Сатаны-Люцифера, “фиолетовый рыцарь” проходит своё послушание в густоте вечного земного карнавала, совсем не забавного, если в мирскую суету не брошена закваска Коровьева и Бегемота.

Есть у Воланда и охрана, и сразу же возникает вопрос: от кого надо его охранять, и кто в принципе может ему повредить? Нет, не киллеры (смешно говорить!), а попрошаи и кляузники, т. е. огромная рать докучливых посетителей, похамски “не по чину берущих” и нарушающих, по давнишнему остроумному замечанию Булгакова, “тринадцатую (!) заповедь: без доклада и крайней нужды — не входи!”9 Этим — сохранением суверенной тишины и покоя вокруг Мессира, а также выполнением разовых поручений — занимается заместитель начальника охраны Азазелло. Расторопен, услужлив, понятлив, хоть и, вроде, простоват и грубоват;

выполняет также роль повара в свите Воланда. Шеф охраны Абадонна обременён совсем другой работой: стоит на страже самог принципа Ведомства — справедли

<

Яркий пример из МиМ — сцена Коровьева с Босым, рвущимся прямо к “профессору”.

глава четвёртая

СУББОТА

вости. Он блюдёт баланс при взаимном уничтожении враждующих половин человечества, неся бремя в основном экзекуторских функций. Он исполняет приказы Иешуа, поступившие на имя Воланда и ставшие потом его распоряжениями своим подчинённым. [Булгакову аккомпанирует Сервантес: “Пусть каждого убивает его судьба или Бог, создавший его”. Этот афоризм автор МиМ выписал, готовясь к написанию своего «Дон-Кихота».] Абадонна — весь в хлопотах, в разъездах, всё время занят и едва находит время для посещения “бала ста королей”. Знакомство с ним Маргариты — счастливая случайность. Постоянно находятся при Воланде лишь Бегемот-паж, Азазелло — повар (и охранник) и Гелла — служанка. Причём Азазелло — это стихия огня, о чём свидетельствуют его рыжин и работа у плиты, а Гелла — мир холодной полночи, негреющего лунного света, могилы, воды, льда.

Паж же помещается как раз посередине — это зыбящаяся, играющая, неуловимая, лёгкая, изменчивая стихия воздуха, вздоха. В аллегорическом смысле Воланд, сопровождаемый Бегемотом, как бы вечно “возлежит на воздусях” забавных импровизаций, шуток, смеха (в отличие от натужной библейской выспренности культа) и поэтому чрезвычайно близок гуманистической сердцевине мира, как, впрочем, и положено быть Князю мира сего.

12. Какова основная гностическая характеристика Романа?

МиМ — это трактат о карме, законе причин и следствий, поступков и воздаяний за них, заданий в аспекте прохождения Земной школы и учёта успешности их выполнения. Это — повествование о необходимости беспрерывной работы души для неукоснительного осуществления божественного замысла о человечестве в ключе изначальной заданности его богоподобия. Это — тестамент совершенствования человека по пути от зверя к ангелу, чему посвящена вся идеология Третьего Завета, Завета Духа Святого. [О чём ещё мог писать “божий Голубков”, как не об этом?] Сила иронии и образной выразительности направлены у автора МиМ на то, чтобы отделить чистую материю человеческой души от тёмных и пошлых деяний, совершаемых под руководством плотского рассудка и эгоистических животных интересов. Недаром Высшие Силы обставили бескорыстие на земле антуражем нищего неудачника, идиотизмом социального аутсайдера. Профанная очевидная выгодность добра и самоотверженности создали бы давку и толчею недостойных в этом святая святых мира. Поэтому и воздаяние — лишь на небесах, среди своих и адекватных.

Постижение — это научение правильности выбора при наличии нескольких вариантов, из которых все, кроме одного, фальшивы. И приходится команде Воланда изготавливать эти маски по макси. Ленивые примитивы сразу злобно начинают шипеть: “отец лжи”, “лукавый”, “обезьяна Бога”... Конечно, им хотелось бы, чтобы на поверхности один вариант и сразу правильный. “А то — что это за издевательство на самом деле?!” — Не тут-то было! — Дорога сквозь враки — дорога в рай. Ибо только это — д о р о г а н а у ч е н и я ; всё остальное — необязательный болтливый променад.

глава четвёртая

СУББОТА

Слишком сурова и ограничена во времени школа, слишком велик Учитель, чтобы экзамен превращать в фарс поддавков и послаблений (“послаб” лени). Мастер “подскакал к Воланду ближе и крикнул:

— Куда ты влечёшь меня, о великий Сатана?

Голос Воланда был тяжёл, как гром, когда он стал отвечать.

— Ты награждён. Благодари, благодари бродившего по песку Иешуа... Тебя заметили, и ты получишь то, что заслужил” (7; 327, курсив мой. — ОК).

Как необыкновенно это русское награда: перед лицом Высших Сил (сумма “команд” обоих Ведомств) человек наг и рад произносимому по его поводу вердикту, ибо любое решение Бога и ближних Его — благо. И ещё судьба — благо, ибо моя (фр. car ma); то, что думают и говорят о нас Высшие Силы — это единственное наше достояние во Вселенной, единственное, что нетленно. Это и есть наша судьба — суд Ба и суть Ба10.

“Лагранж (приходит к себе…, разворачивает книгу, говорит и пишет)....В 10 часов вечера господин де Мольер, исполняющий роль Аргана, упал на сцене и был похищен без мучений и покаяний неумолимой судьбой. В знак этого рисую самый большой крест. Что же явилось причиною этого? Что? (Думает.) Как записать?...

Причиною этого явилась — судьба. Я так и запишу” (6; 326).

[Булгаков сам неоднократно вспоминает это слово. В письме сестре 1921 года:

“Не удивляйтесь моим скитаниям... Ну и судьба! Ну и судьба!” Затем в «Необыкновенных приключениях доктора»: “За что ты гонишь меня, судьба?!” И почти слово в слово в «Беге»: “Голубков....Судьба! За что ты гнетёшь меня?”] И так далее.

Отсюда: “иногда лучший способ погубить человека — это предоставить ему самому выбрать свою судьбу”. Случай с Берлиозом это ярко демонстрирует.

13. Является ли случайной и локально связанной с одной Маргаритой тема перевоплощения?

Уже в самой разработке понятия вопрос поставлен шире: как тема крови. И если в фольклорном смысле кровь является понятием этническим, то в персоналистском — аристократическим. Древний народ с устоявшимся набором признаковкачеств — нечто столь же определённое, что и древний род с ограниченным набором перемешивающихся элементов. Поэтому Габсбурги имеют вытянутые, как на портретах Веласкеса, физиономии, а рыжая борода Фридриха Барбароссы оставила огненный след в генофонде европейской истории. Это и есть знаменитое слово порода, им так гордятся его носители несмотря на явно зоологический оттенок.

Перевоплощение — не просто выскакивание одних и тех же карт при тасовке колоды. Реинкарнация — «возвращение на круги своя» библейских пророков, она вращение колеса эволюции, когда наиболее удачные сорта растений превращаются из сезонных в многолетники с полным сохранением при многотрудной генетической работе природы и индивидуальных достижений отдельных личностей. Земная

Ба — душа по-древнеегипетски; один из семи элементов тонкого тела человека.

глава четвёртая

СУББОТА

школа — отнюдь не однолетка, начинать каждый раз всё по-новой — “нет, это, братцы, о другом”. Это не просто тренинг с никого (из Высших Сил) не интересующим результатом, вроде прошлогодних детских тетрадей с диктантами. Чтобы “рукописи не сгорали”, надо чтобы текст был серьёзен, важен и интригующ для Высших Сил. Вселенная — не просто монотонное перекатывание стекляшек в калейдоскопе, она есть обратное движение к Богу с накапливанием достигнутого и фиксацией его во избежание ретроградных срывов.

“Вопрос переселения душ” — важнейший из опекаемых и решаемых обоими Ведомствами.

“— Кроме того, — продолжал Воланд, и в комнату неслышно вскользнул тот траурный, что преградил было Маргарите путь в спальню, — Абадонна. Командир моих телохранителей, заместителем его является Азазелло. Глаза его, как видите, в тёмных очках. Приходится ему их надевать потому, что большинство людей не выдерживает его взгляда.

— Я знаком с королевой, — каким-то пустым бескрасочным голосом, как будто простучал, отозвался Абадонна, — правда, при весьма прискорбных обстоятельствах. Я был в Париже в кровавую ночь 1572-го года” (6; 195).

Иван Бездомный вдруг вспоминает свою прошлую жизнь в виде Иванушкиверижника, причём Василий Блаженный и Николка Железный Колпак не то его кореши, не то псевдонимы. Мелькает ещё один реинкарнат: “Трамвай проехал по Бронной. На задней площадке стоял Пилат, в плаще и сандалиях, держал в руках портфель.

«Симпатяга этот Пилат, — подумал Иванушка, — псевдоним Варлаам Собакин»...” (7; 241).

Имеется в виду послание Ивана Грозного в Кирилло-Белозерский монастырь по поводу грубого нарушения устава сосланными в монастырь боярами и в нём такой пассаж: “Есть у вас Анна и Каиафа — Шереметьев и Хабаров, и есть Пилат — Варлаам Собакин, и есть Христос распинаемый — чудотворцево предание презираемое”.

[Аллюзии на время Ивана IV чрезвычайно часты в творчестве Булгакова, не говоря уже о пьесе «Иван Васильевич», ему полностью посвящённой. Судьба эзотерика на троне привлекала автора МиМ по самым разным сюжетам и темам, но по преимуществу с орденской стороны. Идея перемещения во времени и исторической реальности при помощи “машины времени” невольно рождает анекдотические коллизии, обильные в такого рода происшествиях. Комична и встреча персонажа со своим предыдущим воплощением.

Себя Булгаков считал перевоплощением Гоголя. Многое было “за”: киевское происхождение, любовь к гротеску и чертовщине, некоторые черты в физиогномике, фигуре и стати, болезненность и меланхоличность... “Писатель из Киева” — это звучало совсем по-гоголевски, несмотря на пренебрежительный оттенок в устах пречистенских “аристократов”.

Наиболее политесные и дальновидные не гнушались польстить “провинциалу” с поистине макиавеллиевской дипломатичностью:

глава четвёртая

СУББОТА

“Миша спросил — «но я, не похож на Достоевского?» На это Петя ответил — «Никак! Вы похожи на Гоголя»”. Ещё бы! И «Похождения Чичикова» написал, и «Мёртвые души» инсценировал, и «Ревизора» в сценарий переделал, и “отцом” и “учителем” звал... Были и отличия капитальные. Гоголь был анахорет и аскет, Булгаков — наоборот: и женолюб и гурман. (В сентябре 1939 года Б. В. Шапошников навестил смертельно больного приятеля. “Я вошёл…, окна были занавешены, на М.А. были чёрные очки. Первая фраза, которую он мне сказал, была: «вот, отъелся я килечек» или «ну, больше мне килечек не есть». Это были воспоминания о застольях на Пречистенке”.) И винцом баловался, чего Гоголь себе не позволял. И всётаки “аптечный пафос”, брезгливость, болезнь и медленное умирание — один к одному. О мистическом путешествии “голгофы” уже было сказано. Даже письмо в правительство (за счёт обильных цитат) шло за двумя подписями.

Так что и в данном случае “вопрос о переселении душ” не стал бы дискутироваться слишком долго.]

14. Что из себя представляет рисунок полевой структуры Романа?

Биполярность, представленная в алтарях древних храмов двумя колоннами (белой и чёрной — Йакин и Бохас Тарота), намекает на полноту истины, поделённую в пределах сотворённого мира на контрастные, но взаимодополняющие половины.

Рисунок шахматной доски наиболее чётко соответствует этой великой идее, предоставляя шанс для внутренней игры, т. е. постоянной перегруппировки возможностей. Речь идёт о движущихся по поверхности доски шахматных фигурах, в свою очередь окрашенных на два. При учёте значения каждой клетки (в аспекте их гексаграмматического соответствия) и каждой фигуры динамика игры образует чрезвычайно сложный перенасыщенный символизмом текст, связность которого (поверх прихотливой вязи алеаторических намёков) ещё никогда никем не была прочитана. Свёрнутая в порождающую пару инь-ян система эта приобретает динамические характеристики взаимодействия и взаимообратимости мужского (ян) и женского (инь) начала во Вселенной. В русской языковой структуре они передаются словами синь и изъян (с инь и из ян). Инь, лукавое, изменчивое, ускользающее — женское начало; ян, твёрдое, простовато-лапидарное, остойчивое, верное — мужское. Пара инь-ян выявлена ещё в раннем варианте Романа: “Одного из двух, первосвященник, тебе, согласно закону, нужно будет выпустить. Благоволите же указать, кого из двух — Вар-Раввана Иисуса или же Га-Ноцри Иисуса. Присовокупляю, что я настойчиво ходатайствую о выпуске именно Га-Ноцри.

И вот почему:

нет никаких сомнений в том, что он маловменяем, практических же результатов его призывы никаких не имели. Храм оцеплен легионерами, будет цел, все зеваки, толпой шлявшиеся за ним в последние дни, разбежались, ничего не произойдёт, в том моя порука. Vanae voces popule non sunt crudiendo. Я говорю это — Понтий Пилат. Меж тем в лице Варравы мы имеем дело с исключительно опасной фигурой. Квалифицированный убийца и бандит был взят с бою и именно с призывом к глава четвёртая

СУББОТА

бунту против римской власти. Хорошо бы обоих казнить, самый лучший исход, но закон, закон... Итак? (Пожалуйста, ян! — ОК)

И сказал замученный чернобородый Каиафа:

— Великий Синедрион в моём лице просит выпустить Вар-Раввана.

Помолчали.

— Даже после моего ходатайства? — спросил Пилат и, чтобы прочистить горло, глотнул слюну: — Повтори мне, первосвященник, за кого просишь?

— Даже после твоего ходатайства прошу выпустить Вар-Раввана.

— В третий раз повтори... Но, Каиафа, может быть ты подумаешь?

— Не нужно думать, — глухо сказал Каиафа, — за Вар-Раввана в третий раз прошу.

— Хорошо. Ин быть по закону, ин быть по твоему, — произнёс Пилат, — умрёт сегодня Иешуа Га-Ноцри” (А вот и инь!) (7; 223-224).

[Как потрясающе разыграно смысловое наполнение контрастных понятий! Две опорных фразы содержат два прозрачно упакованных знака, Булгаков не боится ввести в речь римского прокуратора русское фольклорное ин (первый слог ещё более “квасного” инда) — так ему важно донести свой эзотерический месседж.] Т р и ж д ы ходатайствует (повторяя слово) Пилат за Иешуа и т р и ж д ы отвергает его первосвященник. Вспомните, как по п е р в о м у же ходатайству Иешуа выполняет Воланд-Сатанаил Его просьбу относительно Пилата.

Так к т о же — средоточие зла?!

Фальшивый мифический “дьявол с рогами”, пугало для прихожан, является всего лишь коллективной проекцией всех первосвященников, тенью их “рогатых тиар” — “он, друг душевный всех религиозных изуверов, которые затравили великого философа”. Вот кто главное скопище ненависти, злобы и лжи. Он поощряет торговать индульгенциями, манипулировать свиньями по своему усмотрению и не моргнувши безудержно врать.

15. В аспекте финального свершения жизнь Мастера представляется определённым путём; какова идея пути в Романе?

Целеустремлённое желание полного самовыражения и порыв личности к истине, к познанию подлинной картины мира за пределами клишированных пропагандистских суррогатов, приготовленных “кастой правителей” для быдла, привели привата Голубкова (он же — доктор Турбин) к попытке творчески переосмыслить фундаментальную для европейской культуры мифологему Христа и квазиисторическую панораму Новозаветных событий. Однако сила воображения, уровень гностической подготовки позволяют ему “провалиться” в реальность личности Иисуса из Назарета, в высшую подлинность Его краткой жизни на земле. Два первых варианта биографии-судьбы: поэт и Фауст (в стиле В. Ф. Одоевского) — оказались слишком легковесны для верификаторской состоятельности героя Романа. Он должен был не уверовать в Христа, но — познать Его, чтобы стать вестникомевангелистом для остальных людей. Мастер, модифицируясь, меняя данные биографии, профессию, даже цвет глаз (на смену зеленоватым — 7; 157, затем зелёглава четвёртая

СУББОТА

ным — 6; 429-431 приходят карие — 6; 97), становится т е м, кто не просто способен общаться с самим Сатанаилом, но кто ищет встречи, кто страстно рвётся ему навстречу: “Затем, возбуждённо расхаживая по комнате, заговорил о том, что заплатил бы сколько угодно, лишь бы встретиться с ним, получить кой-какие справки необходимые, чтобы дописать его роман...” (7; 297). Уже тогда ему стало ясно, что история Христа, превращённая христианами в условный и не питательный для души догмат, есть не то абсурдное нечто, во что можно только слепо веровать, растоптав в себе остатки ума и здравого смысла, а есть пример уникального по своему величию и простоте поведения, рисунок которого достовернее и реальнее пустой и пошлой земной суеты. Именно познание Христа любовью понимания окрыляет Мастера, трансцендирует его дух уже во время написания романа; это, а совсем не любопытство влечёт его, преодолевающего робость и барьер деменциональной несовместимости, к очевидцам земной жизни Иешуа Га-Ноцри: “—...Вы верите, что это действительно я?

— Верю, — сказал пришелец, — но, конечно, спокойнее было бы считать вас плодом галлюцинации. Извините меня...

— Если спокойнее, то и считайте галлюцинацией, — вежливо ответил Воланд” (7; 407).

Ранее эта встреча выглядела так:

“— Вы знаете, кто я? — спросил его хозяин.

— Я, — ответил привезённый, — догадываюсь, но это так странно, так непонятно, что я боюсь сойти с ума....

— О, только не это. Ум берегите пуще всего, — ответил хозяин и, повернувшись к Маргарите, сказал:

— Ну что ж...... Я одобряю ваш выбор. Мне нравится этот непокорный вихор, а также зелёные глаза” (7; 158, курсив мой. — ОК).

Почему же так ценен Главе Ведомства Справедливости полузамученный человек, магически по просьбе Маргариты возвращённый с лесоповала?

“— Он написал книгу о Иешуа Га-Ноцри, — ответила Маргарита.

Великий интерес выразился в глазах Воланда, и опять что-то зашептал ему на ухо Коровьев.

— Нет, право, это черёд сюрпризов, — заметил хозяин, но слов своих не объяснил” (7; 157, курсив мой. — ОК).

“Роман о Пилате” постепенно становится “книгой о Иешуа Га-Ноцри”, но Мастер, возрастая духовно, физически выглядит всё более и более измочаленным.

Речь идёт не об оттачивании ума в интеллектуальных изысках, а о непрерывном нравственном подвиге, о стоянии одного против всех (ситуация автора Романа: он “выпендривается”, когда уже “все сдались”). Это, конечно, путь, путь мудрости дао. В потаённости русской души слово дао известно в форме переставня ода со времён Ломоносова, адекватизировавшего его скрытое содержание в великолепной оде «Бог». И слово, и понятие были чрезвычайно любимы в орденской литературно-художественной среде. Бетховен на слова Шиллеровой «Оды к радости» соглава четвёртая

СУББОТА

здал масонский гимн, ставший визитной карточкой человечества во Вселенной (это очень хорошо понимал Пабло Казальс, а синхронное исполнение финала 9-ой симфонии в четырёх городах четырёх континентов во время открытия Олимпийских игр в Японии в 1998 году подтвердило и отчасти реализовало идею великого испанца об одновременном исполнении «Оды к радости» Шиллера-Бетховена всем человечеством). Русское жизнеутверждающее да, содержащееся в слове, способствовало его популярности. Тем более, что палиндромной подкладкой да является фантастически-анекдотический ад, на самом деле гнездящийся в порах человеческого бесчеловечного общежития: “Квартиры, семьи, учёные, работа, комфорт и польза — всё это в гангрене. Ничто не двигается с места. Всё съела советская канцелярская, адова пасть” (16; 74, курсив мой. — ОК). Это, как ловушка, как чёрная дыра для света, стоит на пути вроде “крокодила”, ожидая Симплициссимуса 21-го аркана. Против него есть противоядие (вернее, противоадие).

“— Но скажите мне...

— Мессир... — подсказал кто-то.

— Да, что будет со мною, мессир?

— Я получил распоряжение относительно вас. Преблагоприятное. Вообще могу вас поздравить — вы имели успех. Так вот, мне было велено...

— Разве вам можно велеть?

— О, да. Велено увести вас...” (7; 196, курсив мой. — ОК).

Это, конечно, ода, Ода Планетарному Логосу — Иешуа и ода радости по поводу достижений Мастера (Поэта) на его дао-пути.

Ударил финальный гонг — время модификаций истекло. Каждый имеет столько, сколько успел. Если пытаешься суетиться по окончании (жизненного) пути, т.е.

post dao, — значит ты опоздал. Что же касается всего остального, то...

“— Но скажите мне, — спрашивал поэт, — кто же я? Я вас узнал, но ведь несовместимо, чтобы я, живой из плоти человек, удалился вместе с вами за грани того, что носит название реального мира?

— О, гость дорогой! — своим глубоким голосом ответил спутник с вороном на плече11, — о, как приучили вас считаться со словами! Не всё ли равно — живой ли, мёртвый ли!

— Нет, всё же я не понимаю, — говорил поэт, потом вздрогнул, выпустил гриву лошади, провёл по телу руками, расхохотался.

— О, я глупец! — воскликнул он, — я понимаю! Я выпил яд и перешёл в иной мир!” (7; 196).

Своего рода “игра в замри” только некоторых застаёт в ситуации полной готовности. Остальные причитают, что они, мол, “стояли лучше”, что им не хватило “всего одного хода” и прочую чепуху. Воланду & C° — им виднее. Наказания ничтожным сим можно творить только с юмором и без злорадства. Хотя Абадонне,

Боевые вроны — устойчивый атрибут бога Одина (Вотана) нордической мифологии. Их

имена: Хугин («думающий») и Мунин («помнящий»).

глава четвёртая

СУББОТА

присутствующему на полях сражений и регулирующему как диспетчер массовые самоубийства целых народов, не до улыбок. Его лицо опалено “извержением Безумия” человеческого. Там — только успевай складировать трупы.

Главное — быстро и точно выполнять распоряжения Иешуа.

16. Что означает финальное превращение всех действующих лиц в рыцарей?

Это означает, что МиМ прежде всего и по преимуществу — рыцарский роман.

Уже в Первой главе “иностранец” демонстрирует знаки высшего орденского достоинства, обнаруживающего в нём Главу Ордена: часы, портсигар, перстень, трость — всё говорит об этом. Вторая (Ершалаимская) глава начинается с появления на сцене повествования всадника (шевалье) Понтия Пилата, яркого представителя досредневекового рыцарства. Живущий в мире воинской ординарности, но с детства принадлежащий к потаённой орденской культуре, он мгновенно распознат в измызганном арестанте великого философа. Именно рыцарская реакция на

Истину заставляет его яростно сражаться с жестоковыйным этноцентрическим сознанием Каиафы, доходя до неистовства:

“...Хлебнёшь ты у меня, Каиафа, хлебнёт народ Ершалаимский не малую чашу.

Будешь ты пить и утром, и вечером, и ночью, только не воду Соломонову! Задавил ты Иешуа, как клопа. И понимаю, Каиафа, почему. Учуял ты, чего будет стоить этот человек... Но только помни, не забудь — выпустил ты мне Вар-Раввана, и вздую я тебе кадило на Капри и с варом, и со щитами” (7; 225).

В стиле “сна о Жилине” решалась в ранних вариантах Романа и сцена освобождения Пилата:

“Тут заговорил лиловый рыцарь голосом, который даже отдалённо не напоминал коровьевский, а был глуховат, безжизнен и неприязнен.

— Нет греха горшего, чем трусость. Этот человек был храбр и вот испугался кесаря один раз в жизни, за что и поплатился.

— О, как мне жаль его, о, как это жестоко! — заломив руки, простонала Маргарита.

Человек выпил ещё, отдуваясь, разорвал пошире ворот одеяния, видимо, почуял чьё-то присутствие, подозрительно покосился и опять забормотал, потирая руки.

— Всё умывается! Вот ведь скажите! — воскликнул кот.

— Мечтает только об одном — вернуться на балкон, увидеть пальмы, и чтобы к нему привели арестанта, и чтобы он мог увидеть Иуду Искариота. Но разрушился балкон, а Иуду я собственноручно зарезал в Гефсиманском саду, — прогнусил Азазелло.

— О пощадите его, — попросила Маргарита.

Воланд рассмеялся тихо.

— Милая Маргарита, не беспокойте себя. Об нём подумали те, кто не менее, чем мы, дальновидны.

глава четвёртая

СУББОТА

Тут Воланд взмахнул рукой и прокричал на неизвестном Маргарите языке слово. Эхо грянуло в ответ Воланду, и ворон тревожно взлетел с плеча и повис в воздухе.

Человек, шатнувшись, встал, повернулся, не веря ещё, что слышит голос, но увидел Воланда, поверил, простёр к нему руки.

А Воланд, всё так же указывая рукой вдаль, где была луна, прокричал ещё несколько слов. Человек, шатаясь, схватился за голову руками, не веря ни словам, ни явлению Воланда, и Маргарита заплакала, видя, как лицо вставшего искажается гримасой и слёзы бегут неудержимо по жёлтым вздрагивающим щекам.

— Он радуется, — сказал кот.

Человек закричал голосом медным и пронзительным, как некогда привык командовать в бою, и тотчас скалы рассеклись, из ущелья выскочил, прыгая, гигантский пёс в ошейнике с тусклыми золотыми бляхами и радостно бросился на грудь к человеку, едва не сбив его с ног.

И человек обнял пса и жадно целовал его морду, восклицая сквозь слёзы: «Банга! О, Банга!»

— Это единственное существо в мире, которое любит его, — пояснил всезнающий кот.

Следом за собакой выбежал гигант в шлеме с гребнем, в мохнатых сапогах.

Бульдожье лицо его было обезображено — нос перебит, глазки мрачны и встревожены.

Человек махнул ему рукой, что-то прокричал, и с топотом вылетел конный строй хищных всадников. В мгновение ока человек, забыв свои годы, легко вскочил на коня, в радостном сумасшедшем исступлении швырнул меч в луну и, пригнувшись к луке, поскакал. Пёс сорвался и карьером полетел за ним, не отставая ни на пядь; за ним, сдавив бока чудовищной лошади, взвился кентурион, а за ним полетели, беззвучно распластавшись, сирийские всадники.

Донёсся вопль человека, кричавшего прямо играющей луне:

— Ешуа Га-Ноцри! Га-Ноцри!

Конный строй закрыл луну, но потом она всплыла, а ускакавшие пропали...

— Прощён! — прокричал над скалами Воланд, — прощён!

Он повернулся к поэту и сказал, усмехаясь:

— Сейчас он будет там, где хочет быть — на балконе, и к нему приведут Ешуа Га-Ноцри. Он исправит свою ошибку. Уверяю вас, что нигде в мире сейчас нет создания более счастливого, чем этот всадник. Такова ночь, мой милый мастер!” (7;

194-195, курсив мой. — ОК).

[Нащупывая топологическую спецификацию потустороннего пространства, Булгаков идёт по линии укрупнения масштабности места действия и мерности героев. Восходя по иерархической лестнице измерений, он доходит до четвёртого, т. е. крупномасштабного циклического пространства-времени, символизируемого в духовной культуре образом змея, пожирающего свой хвост. Реально это означает, что в “большой” истории земной событийности существует определённая “рапглава четвёртая

СУББОТА

портность”, цикл, по прохождении которого рисунок происшествий повторяется, “наматываясь” вокруг оси, в свою очередь образующей более крупномасштабную спираль.

В четвёртом измерении, где прошлое встречается с будущим, можно “высидеть” поворот колеса и дождаться почти полного повтора событий, дабы что-то в них изменить, “исправляя ошибку”. На это рассчитывает покоящийся в поле эпохальной крупномасштабности Пилат, “доходя”, как сорванный помидор на полатях. Однако чтобы переиграть всю Новозаветную историю заново нужно повторное воплощение на Земле и его, и “арестанта”, что для Планетарного Логоса, приходящего во плоти в мир раз в 26 тысяч лет, невозможно. Поэтому учитывается аргумент решимости (т.е. “зрелости помидора”): Пилата освобождают не менее дальновидные, чем Воланд, деятели Ведомства Милосердия. Кармическая отработка (испитие чаши страдания) произведена Пилатом до конца. — Он чист, и это важно, прежде всего, для него самого. Но куда ему броситься: вперёд — навстречу прошлому или назад — навстречу будущему?

Коровьев иронизирует над этим беспомощным “маханием кулаками после драки”, указывая, что “балкон уже разрушился” и намекая, что всё надо делать ввремя.

Что в таком случае означает фраза Воланда: “Сейчас он будет там, где хочет быть — на балконе, и к нему приведут Ешуа Га-Ноцри. Он исправит ошибку.”?

Это означает: ход мировой истории, какой был предопределён ошибкой Пилата, останется (там, далеко, на земле) тем же, зато камень с души Пилата будет окончательно снят тонкоматериальным (как бы во сне, но не фиктивно) переигрыванием событий со снисходительным разрешением “переходить” в том ответственном месте.

И становится понятен крик “Прощён!” и присутствие в сцене Марка Крысобоя со своей кентурией.

Подытожим. Достигнутый Булгаковым уровень позволяет простить, переиграть события личной судьбы, но не изменить ход мировой истории, как того требовали реальные обстоятельства.

И автор МиМ продолжает работу.

Только перед самой смертью удалось прорвать этот “заколдованный круг” (“дьявол какой-то меня заколдовал”); для этого понадобилось особое откровение.]

17. Текст МиМ выглядит как сумма Эзотерического Учения, Дхарма XX века; так ли это, предусматривал ли это автор?

В качестве исходного материала в тигль алхимического атанора заложены высшие достижения герметической философии (Гупта-видьи); ученическая внимательность стала главным достоинством писавшего Роман как сотрудника мировой духовной элиты. Изначальная категорическая ориентация на Истину (т.е. Планетарного Логоса) являлась формообразующим принципом при отборе вариантовходов в развитии всех линий сюжета. Постепенно, по ходу дела разрешились как некоторые важнейшие вопросы бытия, так и проявления в нём трансцендентного.

глава четвёртая

СУББОТА

Например, действия Ведомства Милосердия, которые дотоле описывались или моделировались как монотонное и примитивное “прощение”, “забвение зла”, “извинение по первому требованию”, “безостановочная раздача милостыни” и “примирение жертвы и палача до дружеских объятий и поцелуев взасос”, представлены абсолютно по-новому за счёт двуединой системы Ведомств, когда акт милосердия выглядит не спонтанным капризом и прихотью самодержца, а разрешающим результатом сложнейшей процедуры, начинающейся в недрах “альтернативного” Ведомства.

Поэтому ничего не может добиться настойчивый и приставучий хам; не происходит ни малейшего нарушения существующего земного законодательства, установленного самим Планетарным Логосом; снимается ложное описание мира как лежащего во зл, заменяется лежащим взле; отвергается навсегда идея “двоевластия” над миром сим, из-за чего жизнь на земле описывалась то как категорическая юдоль, то допускалась как возможность даже программа действий в построении «Царства Божьего на земле».

Неупорядоченная идеологическая текстура, исключающая вероятность адекватного прочтения панорамы бытия, приводила человечество последние тысячелетия к броунову движению противоречивых поступков, к рецидивам дикости и взрывам самых невероятных видов суеверия. Взаимная ненависть представителей разных видов поклонения одному и тому же Божеству свидетельствует о том, что т о л ь к о понимание Бога приводит людей и к взаимопониманию, другого пути к гармонии мира — н е т. МиМ есть кардинальное усилие на пути понимания Высших Сил, разумеется, сразу обоих Ведомств. [Гармонизирующее душу дыхание ясности, непротиворечивость созданной панорамы сего и иного миров, благая весть об отсутствии ненависти и вражды “в вышних” притягивает к творению Булгакова сердца миллионов. Не всегда понимая (как Мастер), но почти всегда чувствуя (как Маргарита) п о р о г о в о с т ь т е м ы и п р а в и л ь н о с т ь и з л о ж е н и я, люди тянутся к явившейся на земле зоне правды, согреваясь около неё и укрепляя дух. Несомненно то, что МиМ — великое откровение, осуществлённое обречённым на самопожертвование человеком, и то, что это — не личный артефакт, а часть огромного нового Откровения Небес о Земле и Откровения Земли о Небе.

Такого яркого и неявного явления Дхармы ещё никогда не бывало. Пушкин только хотел писать об Иисусе — и не написал. Достоевский тоже хотел, но впрямую тоже не сделал.

Это сделал Булгаков.]

18. Писатель мечтал о славе, человек стремился к свободе — ни того, ни другого автор Романа не получил; что же взамен?

Пребывание “на устах у всех” это не слава, а суеславие. Подлинная слава от мнения толпы, изменчивой и непостоянной, не зависит; она даруется Высшими Силами тому, кто славен по сути, у кого это — внутреннее качество, а не карнавальный наряд на ярмарке мира. Слава — 8-ая сефира Кабалистического древа глава четвёртая

СУББОТА

Ход, неуловимый в картине мира Меркурий, невычитаемый в структуре Небес бог Тот, он же — греческий Гермес, или Гермес Трисмегист эллинизированного Египта.

Отсюда проистекает герметичность “внутриретортового сидения” с ограничением передвижения пределами страны. Для полётов ему были оставлены Небеса.

И кт был свободнее: братья, которым достался весь мир, или он, тюрьмой которого была одна шестая суши? Неизвестно, кому повезло: Замятину, так и не закончившему роман «Дубы», или ему, «Мастером» отстрелявшемуся в десятку? Свобода — прерогатива Христа; Он — Свобода, Равенство и Братство; быть с Христом и быть несвободным — “две вещи несовместные”.

Профаны говорят: “Слава — солнце мёртвых”. — Неверно! Слава — солнце бессмертных; слава — это их собственный ауральный свет, а свобода — это внутренний небосвод их души. Великодушие всегда свободно; малодушие сковано даже в пустыне.

Проницательнейший Замятин назвал Булгакова, чрезвычайно щепетильного к фамильярности, в одном из писем “старичком” — любовь и мистическая унисонность давали ему такое право. Он попал в яблочко: старец (от англ. star) значит звёздный — мальчик, юноша, муж. Конечно, это об авторе МиМ.

Было и другое нежное прозвище: МАБ — с одной стороны, монограмма, с другой — одна из самых известных фей. Булгаков-мистик веял по-над землёй (в немецком прочтении феял; отсюда и первое имя Азазелло — Фиелло).

Когда он делал слишком резкие движения, например, развёлся с первой и тут же женился на следующей (о чём в письме было доложено любимому другу), старший, обострённо реагирующий на этот глагол Женя, делает “Мольеру Афанасьевичу” внушение:

“Ах, молодёжь, молодёжь! Ах, ветрогоны!”12 Замятин не был задействован по линии вечности — Замятин мог отдохнуть. В эти же годы больной, полузамученный человек поступью командора вошёл в бессмертие.] Без сознательного и обязательного (само)ограничения свободы сосредоточенности не добиться, а без сосредоточенности невозможно и свершение.

Прижизненный успех — неплохо, конечно, «впрочем, Господи, не как я хочу, а как Ты». Это — высшее на земле.

19. Вариантов названия Романа было много, и в каждом из них был свой резон; почему же всё-таки «Мастер и Маргарита»?

Сначала помимо резона подыскивалась и наибольшая сила резонанса (т. е. целого ансамбля резонов), потом, когда возможность публикации стала чисто умозрительной, в ход пошли сугубо мистические доводы. Часть из них уже прозвучала, некоторые конкретные вещи ещё последуют. А вот каковы принципиальные соображения.

Мастер — абсолютно невыспреннее качественное описание личности; оно приобретается при прохождении соответствующих посвятительных процедур и 53; 224.

глава четвёртая

СУББОТА

достижении человеком более высокого уровня гностического и нравственного состояния. Это на фоне моря массовых единственный индивидуальный определитель человека, в силу его ответственных характеристик — и при получении, и при ношении — заменяющий паспортную полноту данных. Когда Мастер говорит Ивану, о своей безымянности, это не значит, что он выбросил все документы (включая метрики), но лишь что перестал записанными в них сигналами себя определять.

Звание мастера достигается путём наистрожайшего отбора из огромного количества претендентов; их, мастеров, в принципе не может быть неопределённое множество. Из этого следует: мастер — это определённый артикль при имени человека. Но при рождении в звание мастера посвящаемый проходит процедуру священного переименования, получая новое — сакральное — имя. Поэтому изначальное реально отодвигается в глубину, не сопутствуя более человеку.

О символизме слова Маргарит(а) — сокровищница, жемчужина, перл — уже говорилось. Так назывались сборники притч, афоризмов, прозаических басен и философских анекдотов. Русское сокровищница обладает важным смысловым оттенком “потаённый, сокрытый”; это галактически далеко от мещанской Гётевской Гретхен, с кем перекликается имя героини Романа. Родовая связь на самом деле осталась только в возможности контакта с “нечистой силой” и потентности к ведьмовским модификациям. Поиск хозяйки бала ведётся в Москве среди одних Маргарит, и это существенно. Значит, дело не в оккультно-шаманском словоблудии, а в соответствии смысловой наполненности имени его носительницы. Только постфактум Маргарите Николаевне становится понятно, почему, собственно, выбор пал на неё. Главным, вроде бы, является вопрос крови, вокруг которого вьётся разговор, почти приближаясь к финалу. И извлечение возлюбленного как бы её прихоть, исполнение чего носит чисто “протокольный” характер. И вдруг!.. Роман, Пилат, Иешуа, Ведомства, Вечный Приют — ничего подобного ей, исходя из подряда, не полагалось. Правда, верная любовь (с её стороны) и роман (с его стороны) являются двумя равно отмеченными Воландом сюрпризами его московских гастролей. Но... об этом — в своё время.

Пока отметим, что Мастер (М) и Маргарита (М) выступают на равных, как чаши весов на концах соединительного союза «и». И более — как гармонически связанные в пару два тысячелетия нашей эры.

Sic! На сцене вдруг появляется новое действующее лицо — некий актёр — мим, незримо присутствовавший в названии и ставший видимым только в момент его компактизации в аббревиатуру.

“Монахи, служители Будды, показывают замечательный мимический номер — «Танец шестнадцати настроений». Никто не считал, сколько и какие настроения может сценически выразить Булгаков, но, прирождённый мим, свои комедийные личины он меняет с необычайной лёгкостью...” (8; 132, курсив мой. — ОК).

Маргарита впервые появляется пред Мастером, держа в руках “тревожные жёлтые цветы”. Булгаков не называет их, они манифестируются своим мартовским глава четвёртая

СУББОТА

кипением, и мы догадываемся, что это МиМ-оза — для чего и нужно было утаивать слишком обнажённое на визуальную подсказку слово.

Мастер отвечает ей “в тон”. “Я розы люблю”, — намекает человек, пишущий о кресте, а всё вместе — RC или розенкрейцер.

Солнечные блики смыслов вспыхивают в МиМ то тут, то там постоянно. Мы ещё столкнёмся с этим не раз.

И — главное. Название Романа, изображённое астральными знаками: Мастера — Ма + острие = знак Скорпиона (Орла); и (&) = знак Весов; Маргариты — Ма + Р (т. е. матерь) = знак Девы (Мать Мира).

Созвездие Скорпиона (Орла) символизируется Змеем-Уреем, знаком мудрости, достижение которой возможно только при победе над звериным в человеке; в результате безудержная борьба “за место под солнцем”, “за выживание” сменяется восхождением к Христову «положить душу за други своя». После этой кардинальной победы в человеке возникает равновесное, паритетное спокойствие. Он впервые задумывается о смысле жизни, что идеографически изображено на Дендерском зодиаке в картинке-иероглифе Весов. На знак Весов приходится осеннее равноденствие. “Созвездие Весов было помещено в Зодиак для символизации силы выбора, посредством которого человек может уравновесить одну проблему другой” (56, II; 174).

Экзаменация — всегда выбор. Животное, даже хищник, безгрешно; оно пассивная фишка в руках Высших Сил. Человек Разумный наделён самосознанием, ведущим к самопознанию, а затем и к самостоянию. Путь в горнее начинается с категорического отрыва от мира животных и движения “в сторону ангела”. Постепенное преображение осуществляется переориентированием с пищи животной на пищу растительную, а этически — с убийства других живых существ на мирное сосуществование и братское сотрудничество с ними. В истории человечества такому перелому соответствует возникновение земледелия; его освоили женщины в то время как мужчины охотились; после этого процедура преодоления в себе хищничества сделалась революционной. В силу этого созвездие Девы изображается фигурой богини (Мать Мира древних — Изида, Диана), держащей в руках колос (Спика “звёздной книги небес”). Колос-Спика является квинтэссенцией мировой мудрости: помимо манифестации нового для человека миролюбивого вида питания, это ещё и модель “философского прирастания”, когда одно зерно «даёт плода многажды», «сторицей», правда, для этого проходя путь самопожертвования вплоть до умирания, но с дальним прицелом на такой невероятный прирост.

Мёд идеи преображения и складирован в сокровищницах-сборниках, одноимённых героине Романа. В книге западноевропейского мистика Шотуса «Философская Маргарита» приводится выработанная во времена средневековья схема соответствия символической семантики зодиакальных созвездий основным органам человека.

[Занимающие столь важное место в древней дохристовой идеологии человечества органы размножения ещё во времена средневековья и Возрождения были глава четвёртая

СУББОТА

культово почитаемы, правда, уже с раблезианским оттенком. Булгаков не прошёл мимо этого важного в истории европейского мировоззрения обстоятельства.

В конце концов, тихая мелодика Иешуа постепенно вытеснила из Романа языческое буйство красок, хотя оно не исчезло бесследно, а перешло из текста в подтекст. Оттого-то в истории Га-Ноцри нет ни грана занудной риторики или пошлой дидактики. Возможно, Маргарите в атмосфере происходящего стало менее весело, но уж никак не менее интересно.] “Посвящение в Великие Мистерии проводилось только в такое время, когда на небе было созвездие Скорпиона. В папирусе Ани («Книга мёртвых») больной сравнивает себя, свою душу со скорпионом, говоря: «Я ласточка, я скорпион, дочь Ра!»” (56, I; 306).

[Теперь ясно, откуда Булгаковские ласточки!]

20. В аспекте значительности сотворённого неслучайной представляется и фамилия автора; какова его мистическая самоидентификация?

Лучше всего об этом говорят его литературные имена, сокращения и псевдонимы, среди них доминирует Булл (Бул) — Бык, Телец Зодиакального круга с досконально известным автору МиМ символизмом. В тельцовом наборе он был не одинок, подобралась достойная компания: Макс Вол-ошин — учитель, друг и наставник, чьи “бычачьи” характеристики были столь велики (объёмность, грузность, сила, добродушие), что однажды, весело демонстрируя их, он лбом передвинул кресло с сидящим в нём Бальмонтом из одной комнаты в другую; менее самоочевидна была тельцовая сущность в Борисе Бугаеве (Андрее Белом), прикрытая штукатуркой двойного псевдонима, ставшего новым именем и фамилией, но его категорическая травоядность и доминация над прочим “головизны”, не говоря о возлюбленной Асе Тур-геневой, свидетельствуют в пользу объединения. Так что Коровьев — их представитель в Воландовской свите.

Телец — созвездие праотцов и патриархов (4480—2320 гг. до н. э.) [не отсюда ли булгаковский консерватизм?], и культ его во времена расцвета древних цивилизаций (Египет, Шумер-Аккад, Персия и Урарту) был чрезвычаен: “В пещере инициации Зороастра Солнце и планеты были представлены драгоценными камнями и золотом, как и знаки Зодиака. Солнце появлялось, возникая из-за спины Тельца. В созвездии Тельца можно найти «Семь сестёр» — священные Плеяды — известны у масонов как Семь Звёзд в верхней части Священной Лестницы.

В Древнем Египте именно этот период, когда весеннее равноденствие было в созвездии Тельца, бык Апис посвящался Богу-Солнцу, ему поклонялись как животному эквиваленту небесного знака. Именно это имели в виду древние, говоря, что небесный Бык расколол яйцо года своими рогами.

...Медленное, постепенное исчезновение Тельца удачно запечатлено в исчезновении ряда букв, столь выразительно утверждающих этот примечательный астрономический факт. Потому что АБРАКАДАБРА есть Бык, и только Бык. Древнее предложение расщепляется на составляющие части таким образом: Ab’r — achad — ab’ra, то есть Ab’r — Бык; achad — единственный (Achad есть одно из имён глава четвёртая

СУББОТА

Солнца, данное ему как Сияющему Единственному, поскольку оно является единственной звездой, которую можно видеть, когда она на небе); остающееся ab’ra — снова Бык завершает целое, читающееся как: Бык, Единственный Бык. Повторение имени с опусканием букв, до тех пор, пока они не исчезнут совсем, есть наиболее простой, но в то же время наиболее успешный способ сохранения в памяти факта.

И имя Усир-Аписа, или Сераписа, данное Быку в описанных выше церемониях исчезает в одиннадцати последовательных стадиях — этапах соответственно магическому слову” (56, I; 172-173, редакция моя. — ОК).

[Удивительным образом по “тельцовой” линии Булгаков получил поддержку со стороны американского посла в Москве У. Буллита (1933—1936). Накануне приезда в СССР сотрудник характеризовал его так: “Буллит настоящий озорник; он любит ставить сцены, в которых выражает негодование, равное которому я редко видел, и выходит из них, заливаясь хототом... Его совершенно не беспокоит успех конференций; его вообще не беспокоит ничто экономическое. Он один из тех забавных людей, которых драма интересует больше, чем результат”. Другой добавляет: “Он имел огромный запас разных анекдотических историй... о его контактах с многими знаменитыми людьми за границей”. Первый обобщает портрет: “Это был maverick во всех смыслах слова”. По-русски это “чудик”, “обалдуй” и “распустяй” одновременно.

Булгаков и Буллит познакомились 6 сентября 1934 года во МХАТе на спектакле «Дни Турбиных». Подойдя к автору и представившись, Буллит сказал, что “смотрит пьесу в пятый раз, всячески хвалил её. Он смотрит, имея в руках английский экземпляр пьесы, говорит, что первые спектакли часто смотрел в него, теперь редко” (4; 67-68, коллаж мой. — ОК). С тех пор общение сделалось беспрерывным и максимально интенсивным. 23 апреля 1935 года Билл Булл устроил в СпасоХаузе13 грандиозный приём, ставший “натурой”, с которой “щедрой рукой великого фламандца” Булгаковым был написан бал у Сатаны. Булгаков присутствовал на приёме-феерии на правах диссидента, опекаемого “противной стороной”, и — мистически — феи Маб, здесь ей было самое место. И хотя советская протокольная номенклатура поглядывала на “незаконного” в их элитарной тусовке раздражённо, но быть ближе к краю пропасти было нельзя, а столкнуть Булгакова в неё мог только сам “хозяин”. “Незаконная комета в кругу расчисленном светил” — это ощущение пригодилось для рисунка состояния Маргариты среди фантомных персонажей бала у Сатаны. Любопытно, такое же фантомное состояние приобрели через несколько лет (в результате сталинских чисток) и многие посетители приёма в Американском посольстве.

“Весенний фестиваль-буфф” имел пикантную для атеистической страны ярко выраженную пасхальную подоплёку (вроде местных куличей, стыдливо именуемых “кексом весенним”), что сделало присутствие на нём писателя, работавшего над “романом о Боге и дьяволе” особенно знаменательным.

Резиденция посла США в Спасопесковском пер. на Арбате.

глава четвёртая

СУББОТА

Через неделю произошла встреча с Экзюпери, столь же мистически предопределённая.

Секретарь американского посольства Ч.

Боолен, активно общавшийся с Булгаковым в этот период, бывал почти на всех “криминальных” встречах, и не раз у писателя в гостях.14 Интересны его поздние воспоминания о пребывании в Москве:

“Одним из русских, с которым я познакомился и в определённой степени подружился, был Михаил Булгаков, в то время — выдающийся драматург России. У него было круглое украинское лицо, красноватый вздёрнутый нос и общительный характер. Привлекали ясные, полные мысли глаза. Он без колебания высказывался по поводу советской системы. Его карьера в советском театре была необычайно успешной, но противоречивой, а пьесы сохраняли стойкую популярность, хотя он непрерывно конфликтовал с советской цензурой. Он однажды сказал мне, что никогда не выведет коммуниста ни в одной из своих пьес, потому что они для него всего лишь некие плоские фигуры.

Coup de grce был нанесён Булгакову после того, как он написал рассказ «Роковые яйца»... (Следует пересказ содержания. — ОК.)...Небольшой литературный журнал «Недра» напечатал рассказ целиком, прежде чем редакторы осознали, что это пародия на большевизм, который превращает людей в монстров, разрушающих Россию и могущих быть остановленным только вмешательством Господа.

Когда настоящее значение рассказа поняли, против Булгакова была развязана обличительная кампания”.

Кратко пересказав травлю, разговор со Сталиным и работу во МХАТе, откуда писатель вынужден был уйти, Боолен подытоживает картину таким замечанием:

“В более свободном обществе Булгаков, несомненно, был бы признан великим драматургом” (цит. по 28; 300-301).

Это — сквозь “дымку времени”. А тогда...

“25 апреля.

М.А. по приглашению Союза советских писателей пошёл на встречу с Гордоном Крэгом....

28 апреля.

М.А. играл за Курочкина в «Пиквике».

29 апреля.

У нас вечером — жена советника Уайли, Боолен, Тейер, Дюброу и ещё один американец, приятель Боолена из Риги. Боолен просил разрешения привезти его....

Уайли привезла мне красные розы, а Боолен — М.А. — виски и польскую зубровку.

М.А. читал первый акт «Зойкиной квартиры» — по просьбе Боолена.

Боолен ещё раз попросил дать им «Зойкину» для перевода на английский....

Разошлись около трёх часов.

30 апреля.

Это вызывалось, кроме всего прочего, и “производственной необходимостью” – Боолен работал над переводом на английский язык «Зойкиной квартиры», под “присмотром” Жуховицкого.

глава четвёртая

СУББОТА

Вчера Боолен пригласил нас на просмотр фильма в посольство, в половину пятого.

Из русских были ещё только Немирович с женой.

После просмотра очень интересного фильма — шампанское, всякие вкусности.

Буллит подводил к нам многих знакомиться, в том числе французского посла с женой и очень весёлого толстяка — турецкого посла. М-с Уайли пригласила нас завтра к себе в 10.30. Боолен сказал, что заедет за нами.

3 мая.

Первого мы днём выспались, а вечером, когда приехал Боолен, поехали кругом через набережную и центр (смотрели иллюминацию).

У Уайли...” (4; 96-97).

Между Балом и явлением “иностранца-мага” всё не менее фантастично и феерично.

Если это “несвобода”, то чт же “свобода”?

Коттедж... слуги... разносолы... музыка Шуберта... — Как растерянно заметил один простодушный исследователь: “Если таков Покой, то каким же должен быть Свет? И чем там занимаются?”15 “21 февраля 1936 года.

Общественный просмотр «Мольера». Был Буллит... За чаем в антракте (Буллит, Хенниссен — муж и жена, Дюброу и я) Буллит необычайно хвалебно говорил о пьесе, о М. А. вообще, называл его мастером” (4; 114).

После восьми представлений «Мольера» снимают.

“14 марта.

В 4 часа 30 мин. были опять званы к Буллиту. Решили не идти, не хочется выслушивать сочувствий, расспросов”.

Заботливый Буллит не унимался.

“28 марта.

Были в 4.30 у Буллита.

Американцы — и он тоже в том числе — были ещё милее, чем всегда.

12 апреля.

Вчера были на концерте у американского посла. Все мужчины во фраках. М. А.

— в чёрном пиджаке....

Прокофьев играл двенадцать детских пьес, прелестных.

Ужинали la fourchette, столы были накрыты в трёх местах. Буллит уговаривал не уезжать, остаться слушать ещё Прокофьева, но мы уехали в третьем часу на машине, которую нам предложил Коннан” (4; 117-119).

Позднее, подытоживая свою деятельность в Москве, Буллит писал: “I deviled Russians. I did all I could to make things unpleasant”16. Чем же это? Уж не феерическим ли приёмом в Спасо-Хаузе и ласковым привечанием опального драматурга?

Завершая тельцовую тему, отметим присутствие в жизни М. Булла в качестве верного друга, весёлого и остроумного собеседника и добродушного хлопотуна М. Крепс. Булгаков и Пастернак как романисты. Анн Арбор: Эрмитаж, 1984.

“Я бесил русских. Я делал всё, чтобы быть поперёк горла”.

глава четвёртая

СУББОТА

толстяка и гиганта Якова Леонтьева — театрального работника, булгаковской опоры в перипетиях службы во МХАТе и Большом Театре, где рядом с Булгаковым работал и Як.

И ещё одна сторона мистики имени и фамилии автора.

В 1931 году Булгаков писал в письме Вересаеву: “Я с детства ненавижу эти слова «кто поверит?». Там, где это «кто поверит?» — я не живу, меня нет” (2; 206).

Действительно, дьявол на улицах Москвы конца 20-х годов? — Не может быть!

(Кто поверит?) Не может быть!

Нет, господа товарищи — М. Б.]

21. Значительное место в Романе занимает тема слепоты; какова мистическая развёртка этого понятия?

Доверие к человеческому богоподобию привело — при исследовании недостатков мира — к восприятию недостоинства в поведении и чувствах людей как следствия их слепоты; возникнув по разным причинам, она мешает человеческой душе увидеть правильный рисунок поведения, наполняющий мир со времени пришествия на землю Планетарного Логоса. Резон простой: кто не понимает, что «все люди — добрые», тот попросту слеп. Ведь постулат этот — самоочевиден, правда, при наличии идеального зрения. Тривиальное, вроде бы, для понимания становится далеко не тривиальным, переходя в план руководства к действию. Тогда выясняется: нужно быть героем, чтобы выдержать идеализм до конца. Что Христос не может быть “оригинальным”, ибо Он и есть само Origin, Начало, в котором было Слово. Когда человек встал с четверенек и тем самым стал Homo Errectus (Человеком Прямоходящим), он реализовал в себе божественную вертикаль Отца. Когда он в лице Иешуа Га-Ноцри раскинул руки навстречу другим, он реализовал широту: с в о б о д у — р а в е н с т в о — б р а т с т в о, т.е. принцип Сына17. Содержательная неисчерпаемость, глубина — это параметр Духа Святого, Матери Мира, Параклета-Утешителя, кого Христос, уходя, оставил вместо Себя. Кто не приобщён к этому источнику откровения, любви и богопознания — тот воистину безутешен.

Но опять-таки автору Романа кажется, что это только дефекты зрения или отсутствия его (смотреть — не значит видеть).

“Слепой и неуверенной походкой он подошёл к ложу.

— Узнаёшь меня, Иванушка? — спросил сидящий.

Иванушка Бездомный повернул слепую голову на голос.

— Узнаю, — слабо ответил он и поник головой.

— И веришь ли, что я говорил с Понтием Пилатом?

— Верую.

— Что же хочешь ты, Иванушка? — спросил сидящий.

— Хочу увидеть Иешуа Га-Ноцри, — ответил мёртвый, — ты открой мне глаза.

Это своего рода повторение астральной формулы (Свобода), (Равенство), (Братство).

глава четвёртая

СУББОТА

— В иных землях, в иных царствах будешь ходить по полям слепым и прислушиваться. Тысячу раз услышишь, как молчание сменяется шумом половодья, как весной кричат птицы, и воспоёшь их, слепенький, в стихах, а на тысячу первый раз, в субботнюю ночь, я открою тебе глаза. Тогда увидишь его. Уйди в свои поля.

И слепой стал прозрачен, потом и вовсе исчез.

Маргарита, прижавшись щекой к холодному колену, не отрываясь, смотрела” (7; 152-153).

Этот эпизод, восходящий до эпического размаха, включает несколько важных понятийных сгустков. “Открыть на что-то глаза” — растолковать, дать понять, научить увидеть предметные очертания в путанице линий, схватить голограмму в современных “магических картинках”. Слепота приводит к обострению слуха, внимательности, сосредоточенности; именно этих качеств не хватало у прежнего, “ветхого” Ивана, нагловатого и трусоватого хулигана и невежды.

Во время погони Иван несколько раз слепнет от ярости, затем, слепо повинуясь идее фикс, решительно направляется в Кремль, в следующих вариантах — в Грибоедов, и в конце концов попадает в клинику для душевнобольных, где, беседуя с пациентом, доктор Стравинский выступает прежде всего как “окулист”, открывая Ивану глаза на нелепость его поведения. Слепота невежества приводит к слепоте фанатизма, к слепому повиновению “тем, кому видней”. А бывают ли те на высоте (вроде “вперёдсмотрящих”)?

“Тот, кто правил землёй, …к умирающему Мольеру не пришёл бы. И он действительно не пришёл, как не пришёл и никакой принц. Тот, кто правил землёй, считал бессмертным себя, но в этом, я полагаю, ошибался. Он был смертен, как и все, а следовательно — слеп. Не будь он слепым, он, может быть, и пришёл бы к умирающему, потому что в будущем увидел бы интересные вещи и, возможно, пожелал бы приобщиться к действительному бессмертию”.

Но и сам Мольер не отличался особой прозорливостью.

“Почему же это? Трагик в трагическом провалился, а в комическом имел успех? Объяснение может быть только одно и очень простое. Не мир ослеп, как полагал считающий себя зрячим Мольер, а было как раз наоборот: мир великолепно видел, а слеп был один господин Мольер. И, как это ни странно, в течение очень большого периода времени” (50; 9, 47).

В пьесе, “подслеповатый” и мечущийся перед лицом обстоятельств и под ударами “слепой судьбы”, он капитулирует:

“Мольер. Да, да, верно. Я лгу. Он велик, именно такая сила и нужна во главе государства. Слепой идол, который всё сокрушит... а писателю нет места...” [Тема эта проходит через всю булгаковскую жизнь и через всё его творчество.

Начиная с пророческого эссе «Грядущие перспективы» (1919), где переживается слепота невежества русского народа и его ослепление демагогическими посулами и призывами презирающих его “революцьонэров” пружинеро-швондерского тиглава четвёртая

СУББОТА

па18, почти непрерывно писатель исследует это непростое, а часто и парадоксальное состояние. Хорошее и плохое вдение упирается в ситуацию освещённости, а как известно, яркий свет отпугивает души мистиков и мечтателей: солнце выедает глаза, мучает совесть, обнажая картину сотворённых гнусностей, и хочется бежать в тень, сумрак, ночь. Стать подслеповатым, как ночные животные, перейти на ультразвук и перепончатые крылья — другая крайность: от мудрой совы до вурдалака Варенухи — один только шаг. Геката-луна — покровительница не только лунатиков и поэтов, но разбойников и убийц. Можно вообще отказаться от глаз и зарыться в землю как крот, едва ли в этом случае есть шанс сохранить звание человека.

Аскетический мазохизм отшельников из пещер легко оборачивается садизмом религиозных фанатиков. И Булгаков трактует это в духовном смысле как этическое нарушение системы зрительного восприятия и мистической оптики в целом. Сон, задумчивость (глубокая), отсутствующий взгляд — варианты временной слепоты, которая истолковывается Булгаковым как свидетельство нахождения в процедуре преображения (слепота хризалиды) или, в крайнем случае, болезни. Таковы всадник “с незрячими глазами” из «Красной короны», “слепой убийца” Хлудов из «Бега», слепая сердцем и близорукая глазами Натали — “ночная бабочка”, вышедшая, не оглядевшись, замуж за дневного муж-жука (“ты, солнце святое, гори!..”)...

У всех персонажей МиМ есть свои окулистские характеристики: оригинальное строение и разный цвет глаз Воланда, пенсне с треснувшим стеклом Коровьева, театральный бинокль Бегемота, бельмо на глазу Азазелло, тёмные пятна вместо глаз за непроницаемо чёрными очками Абадонны — это далеко не всё даже в описании только Мессира и его свиты.

Рассмотрим характеристики Пилата в аспекте “оккультной окулистики” ранних вариантов Романа:

“Пилат задрал голову и уткнул своё лицо прямо в солнце, и оно его мгновенно ослепило. Он ничего не видел, он чувствовал только, что солнце выжигает ему глаза, а мозг его горит зелёным огнём....

— Tiberio imperante! — запел слепой Пилат, и… в ответ спели голоса взводных и пискливые трубы” (7; 226-227).

Рифмуя спел и слеп, Тиберий и трубы, Булгаков достигает объёмности в оптике восприятия переклички солнца и бликов его в оркестровой меди. Он, конечно, помнит роллановскую характеристику «Автопортрета» Леонардо: “Глаза орла, уставшего смотреть на солнце”. Появляющиеся в сцене “римские орлы” делают цитату особенно прозрачной. В отличие от Леонардо Пилат надрывается и слепнет: “Сидящий был или глух, или слишком погружён в размышления. Он не слыхал, как содрогалась каменистая земля под тяжестью коней. И всадники подошли совсем близко.

Теперь Маргарита видела, что сидящий потирает руки, глядит незрячими глазами на диск луны” (6; 284).

<

См. об этом 49; 21 и 7; 492.

глава четвёртая

СУББОТА

Исключительная дальновидность представителей обоих Ведомств (“Воланд рассмеялся тихо. — Милая Маргарита, не беспокойте себя. О нём подумали те, кто не менее, чем мы, дальновидны”.) противопоставлена ограниченным возможностям человеческого мировидения: “Я — мастер, — ответил тот, и вынув из кармана чёрную шёлковую шапочку, надел её на голову, отчего его нос стал ещё острей, а глаза близорукими” (7; 297). О подруге уж и говорить не приходится: “Итак, человека за то, что он сочинил историю Понтия Пилата, вы отправляете в подвал в намерении его там убаюкать?

Маргарита испугалась и заговорила горячо:

— Я всё сделала так, как хочет он... Я шепнула ему всё самое соблазнительное... и он отказался...

— Слепая женщина! — сурово сказал Воланд, — я прекрасно знаю то, о чём вы шептали ему. Но это не самое соблазнительное. Ну, во всяком случае, что сделано, то сделано” (7; 414).

В качестве диаметральных точек на эмоциональном векторе образа слепоты Булгаков даёт трагифарсовую фигуру слепца Графа Строганова в романтическом амплуа “слепой судьбы” (он решает участь пушкинской дуэли) и мистикокарнавальную — Азазелло с его сверхъестественной меткостью. Попадание, не вынимая руки из кармана, не глядя, сквозь подушку — даже не в сердце, а “в любой из желудочков”, что является фарсово-иносказательным описанием всемогущества, т. е. рока или судьбы (“и всюду страсти роковые, и от судеб защиты нет.”).

Что значит: “слепая судьба” обладает “абсолютной зоркостью”.

Булгаков почувствовал это, как говорится, на своей шкуре. “Вчера получил известие о том, что «Мольер» мой в Ленинграде в гробу.... Потом наступило просветление. …сознание своего полного, ослепительного бессилия нужно хранить про себя” (16; 264).

Трагически переживая арестантскую участь “невыездного” и решая автопортретно Мастера в одной из ранних редакций, Булгаков вкладывает ему в уста своё личное, наболевшее: “Я никогда ничего не видел. Я провёл свою жизнь заключённый. Я слеп и нищ”19.

В связи с разбираемой темой в голову приходит незабвенный с детских лет Гоголевский «Вий».

Продолжая в уже цитированном письме Вересаеву от 22.VII. 31 г. варьировать тоскливое “кто поверит?”, Булгаков риторически восклицает: “А кто поверит, что мой учитель Гоголь?” Хотите верьте, хотите нет, женский вариант Гоголевского Вия работал с Булгаковым в качестве сотрудника. Дело в том, что сестра Елены Сергеевны Ольга Бокшанская “страдала птозом — параличом век. Её глаза были всегда как бы полузакрыты, что не мешало ей видеть всё происходящее...” (52; 365). Именно она перепечатывала Роман в 1938 году, оказавшись в нужный момент незаменимым по

<

Цит. по 20; 119. Здесь же и экскурс М. О. Чудаковой по данной теме.

глава четвёртая

СУББОТА

мощником. Возникает вопрос, что ж в ней такого инфернального? Приглядимся.

Она была замужем за актёром МХАТа Евгением Калужским, который считается (не без оснований) одним из главных осведомителей ГПУ (см. 28; 333). Вольно или невольно Бокшанская поставляла ему информацию из самого “эпицентра событий”, хотя “свояк” и сам был вхож в булгаковский дом. “Разъяснить” его до сих пор до конца не удаётся. И вот почему. “Среди искренних друзей в ближайшем булгаковском окружении находились и люди, подобные незабвенному Алоизию Могарычу. Это подтверждают и недавно опубликованные материалы агентурного наблюдения за писателем, извлечённые из архивов госбезопасности. Однако офицеры секретной службы, предоставляющие их для публикации, …подобрали их таким образом, чтобы информаторы навсегда остались безымянны, поскольку взяты только те дни и события, о которых не сохранилось данных в дневнике Елены Сергеевны и в булгаковской переписке” (28; 384). Не исключено, что огромный и тяжёлый труд по перепечатке Романа, который бель сёр Оля, вроде, исполняла породственному и бескорыстно, на самом деле был вменён в обязанность “с той стороны” — поразительно, её “освободили” на это время от всех дел и поручений во МХАТе (Бокшанская была секретарём Немировича-Данченко). Даже Калужский не смел досаждать в период машинописного “священнодейства”.

Кстати, о булгаковском окружении. Вокруг были следующие Жени: во-первых, Калужский, с ним в аспекте зачина фамилии всё ясно; во-вторых, старший Шиловский, угрожавший Булгакову пистолетом и чуть его не пристреливший; наконец, Шиловский-младший, о ком уже было сказано; одно маленькое дополнение: сестра Булгакова, Надежда Афанасьевна, сделала после похорон брата такую протокольную запись об этом событии: “Похороны. Поведение Жени (Шиловского). Нежить вокруг. Поведение писателей” (54; 73).

Теперь о происхождении прозвища Потап: это “знаменитый артист Потап Петрович Прюнин”, кто “со свойственным ему мастерством прочитал «Скупого рыцаря» Пушкина” гражданам, собранным для принудительной сдачи валюты (см. 7;

314-315). Вероятно, навет Любы Белозерской насчёт “булгаковской скупости” был сладострастно зафиксирован таким по-детски жестоким способом. Отсюда и злорадство на похоронах по поводу смерти ненавистного Потапа.

Лепота-с, в общем, лепота-с.

Что же Булгаковым противопоставлено этому органическому человеческому пороку?

Он бывал в Третьяковке, видел изумительную беломраморную «Слепую» Антокольского, и мысль не о физическом недостатке, а о душевном достоинстве посещала его каждый раз. Казалось в эти моменты общения с величайшей сосредоточенностью и внутренним благородством, что “быть зрячим — значит терять время зря”, потому что в двух шагах, в белизне, тишине и такой же сосредоточен глава четвёртая

СУББОТА

ности Тот, кто стал главным героем его главного произведения20. Шекспировское “глаза, повёрнутые зрачками внутрь”, в совесть — выражено в обеих скульптурах с необыкновенной силой. Отрешённое спокойствие отлетающего Фиолетового рыцаря сродни этим двум молчаливым шедеврам. Зрачки, вынужденные напряжённо следить за окружающим с целью не пропустить внезапно возникшую опасность — такая зрячесть призрачна и зряшна. Имеет смысл напрягать зрение, только если есть шанс лицезреть самого Иешуа ГаНоцри. Дурак-дурак, а Иванушка-то был прав. — Знал, чт просить у того, кто всё может. И что же? — Устраивать “второе пришествие” перед их заплывшими жиром и налитыми водкой зенками? — Нет, прочистите прежде окуляры, господа, тогда и “привод” не понадобится.

…Тучи на горизонте сгущались. — “Глаза б мои не видели!..” — Он ослеп. Но Фадеева, пришедшего навестить по заданию “отца народов”, назидал дружески: “Вы с N. встречаетесь чуть ли не каждый день, а я в глаза его не видел, но знаю его насквозь. А вы не знаете! В том-то и штука, что не знаете. Эх, эх, сидя в кабинете, можно и ослепнуть. Не отличишь, кто друг, а кто только и ждёт, чтобы подставить подножку...” (9; 109).

Он — ослеп?! Нет, он не ослеп. Просто он уже был после. Как говорил его любимый Дон-Кихот: “Я не сомневаюсь в том, что вернусь на крыльях победы”.]

22. Сквозь весь Роман проходит образ зеркала; с чем это связано?

Зеркала — целая глава в области эзотерики, включающая и специальный раздел «магические зеркала». Тексты, обслуживающие эту тему, неисчислимы; хрестоматийным примером является мачехино “зеркальце” из Пушкинской «Сказки о мёртвой царевне и о семи богатырях».

Копьё, перевязь и магическое зерцало — устойчивый набор необходимых атрибутов при изображении ангелов. Материальная агрегатность — даже гораздо более тонкая, чем земная, — обладает возможностями вдения, ограниченного размерами фокусного пятна; поэтому для широты вдения применяются “ретрансляторы”, экранами которых и являются “магические зерцала”, или пантакли.

Больное воображение невежественных первохристиан превратило спокойное и прозрачное греческое даймон (µ) в “истериософское” суеверное демон, а единое греческое ангел () в двойную систему: “хороших” ангелов и “плохих” аггелов. [Пытавшийся быть в какой-то степени хроникёром-бытописателем Булгаков пользуется в «Белой гвардии» этим последним, ничего реально не обозначающим, но выразительным пугалом-словом. Повышение гностической осна

<

Скульптура Антокольского «Христос перед судом народа», как и знаменитая картина

Крамского стали главными моделями при создании образа Булгаковского Иешуа.

глава четвёртая

СУББОТА

щённости автора МиМ проходило одновременно с творчеством и такими темпами, что ко времени окончания очередного варианта Романа надо было уже начинать новый. Особенно резко и капитально менялся уровень вдения и понимания трансцендентного — знания на эту тему приходилось добывать из редкостных и труднодоступных источников, тут же верифицировать, отсеивая оккультный мусор и устаревшие данные, исследовать и перелопачивать всю мировую духовную культуру, ибо в месседж не должно было войти ничего недостоверного или тривиального. Столь ответственная позиция и роль не позволяли разводить руками, мол, “за что купил, за то и продаю” или строить на лице артистическую мину, перегруппировав “пророческие” мускулы: “такова моя самодержавная фантазия, прихоть, каприз; вы что, забыли, что я художник?” — Автор МиМ не мог “заминировать” свой выстраданный текст, потому как в слишком большие высоты забрался, чтобы говорить производное от слова худо. И он вгрызался в смысловые глубины, держа под прицелом каждый эпизод, каждый словесный пассаж, каждую цифру, число, запятую.] В конце концов Воланд и его свита оказываются группой рыцарей с трансцендирующей мерностью и атрибутикой — а значит, вооружёнными ангелами. И если копья-стружия в руках ангелов на Рублёвской «Троице» способны колоть и даже поражать насмерть, то трое юношей у дуба мамврийского ничем не отличаются от рыцарей Воланда, ведь их троичная аллегоричность сугубо умозрительна, а иудаизм её просто не знает. Логика мифа — это не просто соблюдение условных “правил игры” при фантазировании (а именно так выглядят “вселенские соборы” и их “решения” по богословским вопросам). Миф — это образная одежда, в которую облачается информация о сущностях трансцендентных, но при том абсолютно реальных (посему возможен и наш контакт с ними, и их контакт с нами). Следует выявлять и прояснять своеобразие этой логики (т. е. гностической ауральности Планетарного Логоса и вдение всего остального за пределами земного бытия в этом божественном свете), а не превращать всё за пределами здравого смысла в хаос абсурда и затем заглатывать его с фанатически вылупленными глазами.

Все отклонения автора МиМ от Канона произведены в сторону приближения к стройности логики мифа. По понятной причине евангелисты стремились “притянуть” Новозаветные события к “предсказаниям” Ветхого Завета, в каком-то смысле они подгоняли скрипку под давно изготовленный футляр — дикая и нелепая процедура, если разбирать её вне чисто политических нужд. Если иудаистское сознание населения Палестины того времени надо было переводить на Христов уровень путём сложной “шлюзовой” системы библейских цитат, то почему эти строительные леса следует признавать частью архитектуры только на том основании, что к ним все привыкли? При переломах с костылями ходят недолго, цель — хождение без подпорок, на “своих двоих”. (Кстати, вспомните, что Христос-Рыбы — это символические ступни человека-микрокосма на приведённой ранее схеме). Суетливая апелляция к тому, что Иисус из Назарета тот самый, предсказанный Мессия, должна уступить место простому спокойному вглядыванию в Его живые черглава четвёртая

СУББОТА

ты, более полные смысла, красоты и значительности, чем было напророчено в узкоэтническом, национально-лимитированном ветхозаветном образце.

[Что Булгаков и сделал. Вслед за духовными мастерами последнего столетия, ставшими его учителями.] Зеркало, как уже было сказано, удваивает картину мира. Поставленное в тупиковой стене лабиринта, оно даёт возможность продолжать поступательную непрерывность движения, т. е. возвращает в ограниченный биосферой мир его космическую континуальность. Это значит: совершать поступки, а не ракоходно “брать свои слова назад”.

Категорически посюстороннее сознание признаёт за реальность только то, что отражается в зеркале, и не ставит ни во что само отражение. Оно не понимает, зачем завешиваются чёрным зеркала в доме покойника, почитая это за простое суеверие. Объяснить ему, что такое полтергейст — невозможно, поскольку за экстраординарным “полтер” лежит абсолютно для него непостижимое “гейст”. Иван коекак понял, к т о сидел рядом с ним на Патриарших; Берлиозу — без отделения тела от головы растолковать это оказалось не под силу.

Между тем, как всё просто!

Чт отражается в зеркале, когда перед ним ничего не находится? (Легче всего этот эффект получается в системе двух, стоящих напротив друг друга зеркал.) Ведь даже “ничего”, отражаясь в зеркале, будет переворачиваться слева направо и терять в светимости. Ничто перед зеркалом умножаясь на ничто в зеркале, обязательно должно дать в результате нечто. (Как минус умноженный на минус даёт плюс). Отсюда проистекает, что “зазеркалье” потентно (что ныне доказано опытным путём21). Тут уже не просто мистика; тут ещё и физика запороговых пространств и пороговых состояний. Поэтому зеркала — не метафорические, но абсолютно реальные окна в иной мир, люки в иную мерность.

Зеркало — предмет, но зеркальность есть принцип.

Любой предмет с идеально выровненной поверхностью начинает отражать (т.

е. быть зеркалом).

Идеальное земное зеркало — зеркало вод. Земля — огромное сферическое зеркало, поскольку большую часть поверхности Земли занимает мировой океан. Вода — транспарантный отражатель: она не только воспроизводит, но и “впитывает” картинку. Вероятно, такое свойство — самый идеальный вид зеркальности. Точно так же устроена и человеческая душа: центробежные (отражающие) силы в ней уравновешены центростремительными (впитывающими). Мы должны вернуть Богу неискажённым Его облик, отражаемый в нас, и одновременно впитать этос — божественный закон. Значит, мы душой и телом (состоящим на три четверти из воды) принадлежим водной стихии.

Вспомним, с чего начинается Роман. — С требования воды у будки с надписью: «Всевозможные прохладительные напитки». “Двое граждан” садятся у

Опыты академика В. П. Казначеева в Новосибирске.

глава четвёртая

СУББОТА

огромного зеркала Патриарших, и экспозиция для мистических происшествий полностью готова. И события не заставили себя ждать.

23. Рассматривается ли в Романе ложь как этическая, философская и нравственная проблема?

Каждый постулат Га-Ноцри обеспечивается в Московских главах экспериментально-испытательным материалом не столько из назидательно-дидактических соображений, сколько из демонстрации идеалистической проповеди в реальных бытовых обстоятельствах (т. е. демон старается показать, что происходит со светлым словом Христа в мрачной среде монстров, разрушая, т. е. де-монстрируя её).

Итак: “Говорить правду легко и приятно”. — Потому что Высшие Силы, для которых мы абсолютно проницаемы, следят за каждым шагом, каждым словом тех, кто оценивается персонально (напомню, что “человек массовый” определяется поведением семьи, рода, этнической группы и даже целого этноса, например, “чукча” анекдотов). Кажущееся “невмешательство” Их в “дела человечьи”, на основании чего профаны заключают, что Их вообще не существует, является иллюзорным, неотслеженным, мнимым. Отсутствие быстрой и непосредственной реакции, создавая впечатление отсутствия её вообще, даёт возможность человеку какое-то время порезвиться по совершении “преступления”, а отложенное возмездие постфактум считать случайностью. Но… “кирпич ни с того ни с сего никому и никогда на голову не свалится”. Неумение соотносить разнесённые во времени и пространстве причину и следствие, действия и реакцию на них, “доводы” и “контрдоводы” отличает “смертных, то есть слепых”, от бессмертных и зрячих.

Самоуверенность, необходимая человеку для самостояния и возможности выбора (т. е. свободной воли), не подкреплённая подлинным знанием в духовной сфере (оно возможно т о л ь к о при подсоединении к Планетарному Логосу — Резервуару Знания Земли о Небе и Неба о Земле), оборачивается наглостью и заносчивостью перед лицом невежд и профанов. Когда кончаются доводы, но не иссякает внимание толпы, искушение начать “лепить горбатого”22 или, проще говоря, врать бывает непреодолимым.

Тогда и следует расплата:

“А он попросту соврал (а может быть: сов. враль? — ОК)! — звучно, на весь театр сообщил клетчатый помощник и, обращаясь к Бенгальскому, прибавил: — Поздравляю вас, гражданин, соврамши!” И санкции не заставили себя ждать.

Азазелло выговаривает Варенухе:

“Хамить не надо по телефону, ябедничать не надо, …лгать не надо” (7; 413).

Естественно, “умному мальчику” Мастеру и “умной девочке” Маргарите и в голову не может прийти обманывать всеведущих, хотя жизнь и принуждает иногда быть непрозрачными одних людей для других. К своему вящему удовольствию Речь идёт об изображении шута-джокера в карточных колодах: горб у придворных шутов обычно бывал накладным.

глава четвёртая

СУББОТА

(Маргарита даже не хочет прикрывать наготу в их присутствии), наши герои вовремя сориентировались.

“— Позвольте спросить, вы, надо полагать, человек исключительной доброты?

Высокоморальный человек?

— Нет! — с силой ответила Маргарита. — И, так как я всё-таки не настолько глупа, чтобы, разговаривая с вами, прибегать ко лжи, скажу вам со всею откровенностью: я прошу у вас об этом потому, что если Фриду не простят, я не буду иметь покоя всю жизнь. Я понимаю, что всех спасти нельзя, но я подала ей твёрдую надежду. Так уж вышло. И я стану обманщицей.

— Ага, — сказал Воланд, — понимаю” (7; 404).

[И это говорит “отец лжи”!] К сожалению, “условия человеческого существования” не так часто как хотелось бы предоставляют приятную возможность людям говорить друг другу правду.

Есть узаконенные правилами общежития формы обмана: врачебный обман, обман пассажиров командой во время катастроф, мимикрия разведчика, военная хитрость, дезинформация противной стороны, реклама, всегда неадекватная при обилии альтернативных предложений и т. д. и т. п. Короче, “правда, кричащая не на месте — дура!” Так был резюмирован под сводами дворца Ирода Великого разговор Иешуа с Иудой. — Какая уж там “приятность”, — это было сказано с горечью.

Да, конечно, «все люди добрые»; но добраться до этой о-очень глубоко задвинутой доброты можно, только сняв с человека оболочку жизни. Так произошло с Берлиозом. Душа-золушка была загнана в такой дальний и тёмный угол, что предсмертный крик “Боже!”, казалось, произнесли чьи-то чужие уста. — Может быть, Коровьев “озвучил”? Ему не занимать: “Коровьев тут же воскликнул: «Об чём разговор, Господи!» — поразив Босого...” (7; 65).

[Мелкая пустозвонная бытовая ложь рассматривается Булгаковым на уровне насекомых, что особенно отчётливо заявлено в «Беге», где эта тема противопоставлена птичьей мелодике главных героев. Подхватывая убийственную иронию мефистофелевой «Песни о блохе», Булгаков разворачивает целую ярмарку инсектов (его ещё подзадоривал Замятин со своей «Блохой»). Тут и вши тифозные, и блохи, и клопы; но тараканы, особенно знаменитый Янычар, поставлены в число главных действующих лиц. Выразительно лирическое соло Хлудова о тараканах:

“Да в детстве это было. В кухню раз вошёл в сумерки — тараканы на плите. Я зажёг спичку — чирк!.. а они побежали. А спичка возьми да погасни. Слышу, лапками они шуршат, бегут — шур-шур, мур-мур. И у нас тоже — мгла и шуршание.

Смотрю и думаю: куда бегут? Как в ведро? С кухонного стола, бух!” (49; 490).

В сцене тараканьих бегов (Сон пятый) звучит в тон “каватина” Чарноты:

“Чарнота. Что же, жучок или фармазон константинопольский, неизвестный вам? Можно бы, кажется, поверить генералу!.....

Личико. Клоп по вам ползёт, Григорий Лукьянович, снимите!...

Чарнота. Господи ж!... Солнце начинает греть, пулемётные стволы раскалённые... и вши! Вошь — это насекомое!

глава четвёртая

СУББОТА

Личико. Фу, гадость говорите, Григорий Лукьянович!



Pages:   || 2 | 3 |
Похожие работы:

«Пояснительная записка Музыка один из ярких и эмоциональных видов искусства, наиболее эффективное и действенное средство воспитания детей. Она помогает полнее раскрыть способности ребёнка, развить слух...»

«Рабочая программа курса внеурочной деятельности «Умелые ручки» Пояснительная записка Программа разработана для занятий с учащимися 5-6 классов во второй половине дня в соответствии с новыми требованиями ФГОС начального обще...»

«Урокэкскурсия по литературе на тему Героиз м и му жест во народа в творчест ве художник ов Цели урока: Образовательные: показать учащимся высокий патриотизм русских солдат, их мужество, отвагу и o выносливость, их высокую сознательную дисциплину и организованность; вызвать чувство гордости за русский народ, умею...»

«Первые строки первого тома романа «Тихий Дон» был написаны М. Шолоховым 8 ноября 1926 г. Работа над книгой шла интенсивно. Закончив черновой вариант первой части, Шолохов уже в ноябре начал работать над второй. К концу лета работа над первым томом была завершена, и осенью Шолохов отвез рукопись в Москву, в журна...»








 
2017 www.pdf.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - разные матриалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.